Найденный Скарбъ - Василый Н. Пецейъукъ

Дѣялось то въ роцѣ 1870, коли на Буковинѣ шатѣлъ чорный тифъ, забираючи съ собою на другій свѣтъ цѣлы села нашего Подгорья. Не минулъ тотъ страшный ворогъ людского житья и села Баганки. Якъ завиталъ онъ въ село, то майже цѣла Баганка вымерла. На самомъ сбочу горъ стояла тамъ одна хатчина, отдалена и отдѣлена лѣсомъ отъ села. Въ той хатинѣ жилъ Жихаилъ Грабъ съ женой Агафіей. Были то люди убоги и скромны. Онъ рубалъ дрова и зимою возилъ санчатами до мѣсточка Вышницы, а Агафія пряла волну на сѣраки. Такъ тяжкимъ, но честнымъ трудомъ робили они на кавалокъ хлѣба для себе и для дѣточекъ, которыхъ мали трое: двухъ хлопчиковъ и одну дѣвчинку.

Дѣти были еще малы, бо найстаршому хлопцеви Ивасеви минуло доперва шесть лѣтъ, молодшему Николѣ было четыре роки, а наймолодша дѣвчина Олена мала два роки. Михаилъ Грабъ, хотя тяжко приходилось ему робити и годувати дѣтей, но онъ такъ любилъ ихъ, що ни за що въ свѣтѣ не розстался бы съ ними. Одинъ богатый господарь Петро Наливайко хотѣлъ, щобы Михайло далъ ему одного хлопця, которого хотѣлъ усыновити и сдѣлати своимъ паслѣдникомъ, такъ якъ самъ онъ былъ бездѣтнымъ, а малъ господарство на цѣле село, и при томъ былъ честнымъ и працьовитымъ человѣкомъ, — но Михайло не позволилъ ани говорити собѣ о томъ.

Коли селомъ перейшолъ тотъ непрошенный страшный гостъ — тифъ, то много осталось сиротъ безъ тата и мамы. Петро Наливайко не хоровалъ и остался живымъ. Онъ ходилъ по селѣ и собиралъ дѣтей,, которы не мали ніякой помощи. Скоро усипилась пошесть, то у Петра Наливайка осталось въ хатѣ одиннадцатеро дѣтей, которы не мали до кого притулитися. Но тутъ было богатство, и дѣти ховалися безъ труда.

Но не такъ оно было у Михаила Граба, который до своихъ троихъ дѣтей еще собѣ взялъ трое сиротъ и то такихъ маленькихъ, що Агафія не могла уже прясти, бо мусѣла доглядати дѣтей. Теперь працювалъ Михайло надъ силы, бо треба было утримати фамилію изъ осмьмерыхъ душъ. Такъ пробѣдилъ Михайло два роки.

Одного разу — было то въ осени передъ ся. Михаиломъ — пойшолъ нашъ бѣдный Михайло до лѣса, щобы нарубати дровъ, тай щобы отвезти до мѣста и уторговати грошей, якъ то звычайно робилъ онъ каждого року на свои именины. Каждого року на свои именины нанимал. Михайло службу Божу, а по службѣ робилъ въ хатѣ принятіе для своей близкой родины и знакомыхъ. Такъ хотѣлъ зробити Михайло и того року.

Коли онъ прійшолъ до лѣса, почалъ рубати дерево и рубалъ до полудня. Коли на обѣдъ сѣдалъ, узрѣлъ напередъ себе тѣнь, котора перешла ему передъ очами и счезла. Хотя Михайло былъ человѣкъ нестрашко, но все-таки пойшолъ морозъ по его тѣлѣ. Перекрестился нашъ Михайло и самъ до себе сказалъ: «Що за мара, еще таке менѣ не трафлялось въ житью!»

Пообѣдавши, всталъ Михайло до роботы и робилъ до вечера. Коли солнечко зайшло, Михайло перекрестился и подяковалъ Богу за день, що мирно переробилъ, и пойшлоъ до дому. По дорогѣ почулъ Михайло, що его голова болитъ. Дома розсказалъ женѣ, що въ часъ обѣда видѣлъ въ лѣсѣ, поцѣловалъ дѣтей, якъ звычайно робилъ всегда, и лягъ на постель, щобы отночати.

Агафія за тотъ часъ, якъ Михайло былъ въ лѣсѣ, помыла и почесала дѣтей, бо то была суббота, а потомъ стала варити вечерю. Зваривши вечерю, она стала кликати Михайла, но Михайло слайымъ голосомъ сказалъ, що онъ ѣсти не хоче. То дуже удивило Агафію, и она подойшла къ постели, щобы сблизка переконатися, чому Михайло не хоче ѣсти. Коли подойшла къ постели и обняла Михаила, щобы спытатися его, то ажъ ся злякала, бо Михайло былъ горячій, якъ огонь, и только слабымъ голосомъ отвѣтилъ Агафіи, що онъ хорый и ужасно болитъ у него голова.

Зарыдала бѣдна жена, а на ея плачъ позбѣгалися, дѣти и почали всѣ плакати, и не спали цѣлу ночь.

Михайлу дѣлалось все горше и горше. На другій день онъ не памяталъ вже, що говоритъ. Коли прійшолъ докторъ и оглянулъ Михайла, то сказалъ, що Михайло досталъ запаленье въ лѣвомъ боцѣ, и ратунку нема. По отходѣ доктора призвала Агафія священника, который подалъ хорому святы тайны, и на рукахъ жены отдалъ Богу духа Михайло.

Зарыдала бѣдна вдова, а коло ней и шестеро дѣтей, що стратили кормильца и тата. Но треба было думати о похоронѣ, а, не о своемъ горѣ. По похоронѣ зажурилась тяжко Агафія, якъ ей съ дѣтьми прожити. Наконецъ взялась она сама до той роботы, що ея человѣкъ робилъ: рубати дрова и возити до мѣста.

И робила такъ Агафія до марта мѣсяца и годовала свои и чужіи дѣти, якъ могла, бо все говорила, що всѣ сироты, и треба имъ помочи.

Одного дня было дуже бурливо на дворѣ. Вѣялъ холодный вѣтеръ и падалъ маленькій снѣгъ. Агафія встала рано, наварила дѣтямъ ѣсти, а сама — въ лѣсъ рубати дрова. За работой пригадала собѣ, якъ то ея человѣкъ въ томъ лѣсѣ тяжко всю жизнь працювалъ И ее лишилъ, щобы и она тутъ такъ тяжко працювала. Заплакала съ того Агафія и сдѣлалось ей такъ жаль, що ани не могла стояти на ногахъ, и сѣла на дерево, которе только що утяла. Тутъ наразъ подулъ страшно вѣтеръ и сломилъ недалеко отъ Агафіи дерево, которымъ кинулъ на бѣдну вдову и убилъ ее на мѣстцѣ.

Въ лѣсѣ не было никого тогда, такъ що дѣти не знали, що сталося съ мамою, коли она вечеромъ не повернула до дому. На другій день побережникъ найшолъ Агафію приваленну деревомъ и далъ знати до села, що Агафія Грабъ забита въ лѣсѣ деревомъ, которе буря трутила на нее.

Коли привезли Агафію до дому и внесли до хаты, то дѣти кинулись съ крикомъ и плачемъ до матери, но мама не промовила уже больше до нихъ, бо ея сердце было холодне.

Похоронили Агафію, и люде почали радити, що робити имъ съ малыми дѣтъми, що остались круглыми сиротами. Тогда одна господыня Параня Лоза отозвалась, що она возьме двое дѣтей до себе. За ней пригласишь и другіи, и такъ по одному и по двое розобрали люде вѣхъ дѣтей.

Найстаршого хлопця Ивана взялъ до себе Дмитро Бѣлый, чоловѣкъ богатый, но лукавый и злый. Коли онъ Ивася бралъ до себе, то хлопчикови было уже на десятый рокъ. Не обходился онъ съ нимъ добре, и билъ при каждомъ случаѣ.

У того Дмитра Бѣлого былъ сынъ Никола, который малъ уже двадцатъ лѣтъ. Тотъ Никола дуже любилъ Ивася и неразъ боронилъ его передъ татомъ. Коли была вольна хвиля, то Никола училъ Ивася читати и писати. Ивасъ малъ велику охоту до книжки, и скоро научился читати и писати. Однако не долго было того пріятельства, бо Николая покликали до войска, а Ивась лишился самъ. Тогда уже не было никого, кто бы сталъ въ его оборонѣ, а Дмитро гонилъ бѣдного сироту гей невольника.

Все то терпѣлъ Ивась, хотя часомъ горько заплаче на свою долю. Но одного разу выйшла худоба Дмитрова изъ загороды и полѣзла на овесъ. Коли то узрѣлъ Ивась, побѣгъ, щобы загнати худобу, но на тотъ часъ прибѣгъ и Дмитро, загналъ худобу, а потомъ злапалъ Ивася и сильно побилъ его, хотя хлопчикъ не былъ тутъ виноватъ, бо самъ Дмитро не заперъ ворота. Ивась досталъ задармо. Всталъ онъ на ноги, обтеръ кровь съ носа и тяжко заплакалъ. Тутъ же и постановилъ лишити своего господаря. Ночью, коли всѣ спали, Ивась собралъ свою одежду и пойшолъ черезъ лѣсъ на друге село.

Надъ ранкомъ Ивась добрался до другого села и сѣлъ при дорозѣ, щобы отдохнути. Въ то время дорогою надъѣxала фѣра, и Ивась увидѣлъ, що то ѣде господарь изъ третього села, которого онъ зналъ, бо видѣлъ его пару разъ у своего господаря Дмитра Бѣлого. Назывался онъ Николай Чурій и былъ богатымъ, но честнымъ господаремъ.

— Не могли бы вы взяти мене на фѣру и подвезти? — попросилъ Ивась.

— Полезай! — согласился охотно господарь. — А куда же ты пустился въ таку дорогу?

Ивась вылѣзъ на фѣру и розсказалъ Миколѣ Чурому всю свою пригоду.

— Чуешь, Ивасю, — отозвался господарь: — ты камѣнный хлопецъ, коли ты могъ пробыти у Дмитра Бѣлого пять лѣтъ. А теперь, якъ хочешь, можешь остатися у мене, бо менѣ и такъ треба хлопця до овецъ на полонины.

Ивась, якъ учулъ, що може достатися на полонину, дуже радо согласился вступити на службу въ тому господарю. Ивась чулъ про полонины, про медвѣди и волки, якіи водятся на полонинахъ, и хотѣлъ бы своими очами все то увидѣти.

Пріѣхали до хаты, пообѣдали, и господарь говоритъ Ивасю: «Днесь можешь зайти до пасѣки и отдохнути, а завтра идемо на полонину».

Въ хлопця вступило нове житье. Онъ былъ такъ счастливый, що и думки не было у него иншой, якъ лишь о полонинахъ, о трембитахъ. Вернувшись въ хату, онъ зайшолъ въ комнату, где тотъ господарь малъ книжки. Тутъ попался ему въ руки спѣванникъ. Ивась почалъ переглядати его и такъ попалась ему на очи пѣсня «Верховино, свѣту ты нашъ, гей якъ у тебе такъ мило». Та пѣсня такъ сподобалась ему, що онъ сталъ читати ее на голосъ. Въ той хвилѣ въ комнату вопшолъ самъ господарь: — А ты где научился читати? — спросплъ онъ удивленно.

— У Дмитра Бѣлого, отъ его сына Николая.

— Якъ такъ, то ты возьми собѣ пару кннжокъ на полонины, вотъ хоть бы и тотъ спѣванникъ. На полонинахъ дуже добре тому, кто знае читати : овцы пасутся, а ты собѣ читай и спѣвай.

— А якъ спѣвается та пѣсня ? — спросилъ Ивась цѣкаво, показуючи пальцемъ на раскрыту страницу спѣванника.

Господарь усмехнулся и затягъ: «Верховино, свѣтку ты нашъ ...»

Ивась слухалъ съ восторгомъ, якъ бы ѣлъ кажде слово: «Чудна пѣсня, — сказалъ Ивась, коли господарь кончилъ: — я мушу той пѣсни научитися.

———————————

На другій день, еще солнце не зійшло, Ивась всталъ, умылся, помолился Богу и нетерпеливо чекае, коли выѣдутъ въ дорогу. Всталъ и Микола. Жѣнка зварила снѣданье. По снѣданью запрягли кони и поѣхали на половины.

Ивась не могъ очей спустити съ той чудной красы, якою такъ щедро одарилъ Всевышній наши горы Карпаты. Далекій былъ путь на полонины. На вечеръ пріѣхали подъ самы горы, до послѣдняго села подъ полониной, що зовеся Шикманы. Тутъ хотя на долинѣ, но вѣтеръ уже погягае полонинскій — легкій и пріятный.

Микола зайшолъ до одного господаря на ночлегъ. Былъ то его добрый знакомый. Онъ разсказалъ Миколѣ о томъ, якъ день передъ тѣмъ убилъ медведя, и даже взялъ его до сѣней, щобы показати ему шкуру убитого звѣря.

— Ходи, Иваею, кличе Микола: — ходи, побачишь шкуру медведя.

Ивась, который цѣлый разговоръ господаря о убитомъ медвѣдѣ слухадъ съ найболынимъ вниманіемъ, былъ дуже радъ тому, бо еще въ своемъ житью не видѣлъ шкуры съ медвѣдя. Подивился на шкуру и подумалъ: «Ей, щобы то я могъ убити медвѣдя... »

Рано встали, господарь далъ имъ поснѣдати и попрощался съ ними. Микола и Ивась посѣдлали кони и пошли у плай (Плаемъ называется дорога, котора веде на полонины. По ней не можно ѣхати возомъ, а только пѣхотою или конемъ верхомъ). На обѣдъ пришли они на полонину Миколы.

Микола показалъ Ивасеви, где мае пасти ягнята, тай наказалъ ему, абы сокотилъ ягнята, щобы не сошлися со старыми овцами, бо тогда было бы трудно роздѣлити снова ягнята отъ овецъ.

На другій день Ивасеви помогли выгнати ягнята и Ивась пойшолъ съ ними въ одну сторону, котора была призначена на пасовиско для ягнятъ.

Пасе Ивась ягнята день, другій, и такъ перепасъ уже два тыждни. Быстро летитъ часъ на полонинѣ, и Ивасю сдавалось, що то лишь два дня, якъ онъ розстался со своимъ первымъ господаремъ Дмитромъ Бѣлымъ. Ходитъ онъ по полонинѣ и спѣвае свою улюбленну пѣсню «Верховино, свѣтку ты нашъ» и не може налюбоватися красотою окружающей его природы. Найболыпе дивился Ивась на Чорну Гору, на которой бѣлѣлсл снѣгъ: «Якъ то може быти, що тутъ тепло и пасутся овцы, а тамъ черезъ потокъ на другой горѣ снѣгъ бѣлѣе, якъ въ зимѣ ?»

Ивась малъ велику охоту до стрѣльбы, но ватагъ (такъ зовется старшій пастухъ, поставленный надъ другими пастухами и отвѣчающій за нихъ) не давалъ ему стрѣльбы, бо зналъ, що Ивась съ нею не знае еще, якъ обходитися. Але одного разу отъѣхалъ ватагъ до мѣста за солью и грисомъ для худобы и забавилъ въ мѣстѣ пару дней. Ивась, корыстаючи изъ неприсутности ватага, бралъ его стрѣльбу и учился стрѣляти.

Трафилося въ тотъ самый часъ, що медвѣдь убилъ телицу и затягъ ее до лѣса. Ивась уже раньше чулъ, що коло стерва дуже легко убити медвѣдя, и теперь набралъ великой охоты, взялъ стрѣльбу и пустился на медвѣдя.

Далеко въ лѣсѣ Ивась нашолъ убиту телицу. Онъ розглянулся, где бы можно укрытися, и побачилъ купу дерева, що повалилъ вѣтеръ. Ивась залѣзъ въ то дерево, нашолъ мѣстце, откуда добре стрѣляти, лягъ, натягъ курокъ и чекае на медвѣдя. На счастье, не треба было долго чекати. За якихъ полгодины часу почулъ Ивась, якъ трѣщитъ сухе зѣлье подъ ногами звѣря, и за, хвилю увидѣлъ медвѣдя на томъ мѣстцѣ, где лежала телиця. Подивился наоколо медвѣдь, повѣтрилъ тай почалъ ѣсти.

Ивась въ первый моментъ настрапшлся звѣрюка, бо то былъ большой медвѣдь, которого видъ и кудлы могли настрашити и отважного хлопа. Но по хвилѣ Ивась прійшолъ вполнѣ до себе тай вспомнулъ, що онъ долженъ стрѣляти. Медвѣдь былъ зверненый до него передомъ, такъ що было добре взяти его на прицѣлъ. Ивась вымѣрилъ медвѣдеви просто до головы и выстрѣлилъ.

Роздался страшный ревъ по лѣсѣ. Медвѣдь кинулся въ сторону, откуда палъ выстрѣлъ, и въ мигъ ока станулъ надъ Ивасемъ и почалъ уже его своими лапами тягнути. Въ страху Ивась не зиалъ, що робити, но коли медвѣдь разинулъ пащеку, щобы зубами покончити съ врагомъ, Ивась встромилъ ему до пыска стрѣльбу и выстрѣлилъ. Еще загоряча медвѣдь перетеръ стрѣльбу зубами, но съ тѣмъ уиалъ и здохъ.

Коли другіи пастухи почули два выстрѣлы, прибѣгли въ лѣсъ на помощь, но увидѣли лишь убитого медвѣдя, а за деревомъ Ивася перестрашенного и блѣдного, якъ стѣна. Ивась розсказалъ имъ всю пригоду. Пастухи оглянули стрѣльбу и побачили, що она была разорвана медвѣдемъ на двое.

Ивась дуже боялся, що коли поверне ватагъ, то буде его бити за стрѣльбу, бо ватагъ былъ человѣкъ злый и безъ милосердія. Къ тому и другіи пастухи страшили его, що ватагъ дуже злый, если кто бере его стрѣльбу безъ позволенія. Страшны годины переживалъ Ивась въ тотъ день и самъ не зналъ, що ему робити: чи утѣкати, чи остатися и вытримати побои отъ ватага. Вконцѣ переломился, щобы остатися, и сказалъ самъ до себе: «Чейже мене на смерть не убье».

Ивася любилъ дуже одинъ пастухъ, уже старшій человѣкъ, которого шанувалъ ватагъ и, если куда ишолъ, все на него передавалъ. Той пастухъ сказалъ Ивасеви, щобы сокотилъ ватага и, коли буде вертатися съ мѣста, далъ ему сейчасъ знати.

Было то пополудни, коли Ивась побачилъ издалека, що ватагъ иде. Сейчасъ побѣгъ сказати о томъ старому пастухови. Тотъ заразъ прійшолъ до дому и уже чекалъ въ хатѣ на ватага.

Коли вагагъ увійшолъ въ хату, то сейчасъ побачилъ на столѣ свою стрѣльбу на двое розломленну и сильно зачудовалсл.

— Що тутъ сталося, що моя стрѣльба розломлена? — запытался онъ сейчасъ гнѣвно старшого пастуха.

— Що сталося?... А вотъ вашу телицю убилъ медвѣдь и затягъ въ лѣсъ, а Ивась взялъ стрѣльбу и пойшолъ, щобы того медвѣдя убити. Коли найшолъ звѣря, то стрѣлилъ до него, а медведь скочилъ на Иваси и зубами переломитъ стрѣльбу...

— А Ивася роздеръ?... — занытался ватагъ.

— Нѣтъ, Ивась жіе, бо коли медведь кинулся на него, то Ивась всадилъ ему стрѣльбу въ горло и выстрелил, убиваючи звѣря на мѣстцѣ.

Ватагъ сильно дивувался, що такой молодый хлопчина мае таку отвагу. Заразъ послалъ за Ивасемъ, щобы прійшолъ до дому. Кож Ивасеви дали знати, що ватагъ его кличе, онъ сильно настрашился, но рѣшилъ идти и сдатися на волю Божью. Коли приходилъ ближе до хаты, то уже на цѣломъ тѣлѣ трясся. Но коли увійшолъ въ хату, ватагъ подивился на него, усмѣхнулсл и сказалъ: — Ну що, Ивасю, ты еще жіешь?

Ивась ничого не отвѣтилъ, бо не могъ порозумѣти такого отношенія ватага. Ватагъ вытягъ руку до Ивася и сказалъ: «Молодчина ты, Ивасю! Съ тебе буде добрый стрѣлецъ. Якъ лишь продамъ шкуру съ того медвѣдя, що ты убилъ, то куплю двѣ стрѣльбы: для тебе одну и для себе одну, а тоту стару бери собѣ на памятку.

Ивась иовеселѣлъ и иоцѣловалъ ватага въ руку. Отъ того часу ватагъ полюбилъ хлопчину Ивася надъ всѣхъ другихъ и, коли выйшолъ господарь Микола Чурій, то ватагъ не могъ нахвалити собѣ Ивася.

И пасе Ивась дальше свои ягнята. Одного разу погналъ Ивась ягнята на пасовиско и лягъ спати. Скоро онъ уснулъ твердымъ сномъ, не знаючи, що его жде.

Якъ разъ въ той хвилѣ вышелъ изъ лѣса одинокій медвѣдь и переходилъ недалеко спящого Ивася. Узрѣвши человѣка, медвѣдь прійшолъ ближе, обнюхалъ довкола, потрясъ нимъ лапою и отойшолъ въ сторону. Ивась, коли его медвѣдь лапою торкнулъ, пробудился, но не вставалъ, бо уже было поздно, а со страхомъ ждалъ, що съ нимъ теперь ся стане. Лежачи неподвижно, Ивась отврылъ очи и смотритъ, куда пойшолъ медвѣдь. Но медвѣдь не отойшолъ далеко, а лишь началъ гребсти лапами яму. Тутъ Ивась порозумѣлъ, що медвѣдь копае яму на то, щобы его похоронити.

Медвѣдь выгребъ болышу яму, сталъ, подивился на Ивася, потомъ на яму и вернулся къ спящему. Ивась притворился, що спитъ. Медвѣдь обнюхалъ его еще разъ, потрясъ лапою, а такъ взялъ его лапами по половинѣ и несе до ямы. Положивши тѣло въ яму, медвѣдь що-то поморкотѣлъ и зачалъ загребати его землею. На счастье, там было дость спадисто, и коли медвѣдь нагребалъ землю на Ивася, то земля котилась дальше въ долину, такъ що при концѣ медвѣдеви бракло земли, а Ивась еще не былъ совсѣмъ закрытый. Тутъ медвѣдь всталъ, поглянулъ навокруги, поморкотѣлъ щось и отойшолъ.

Ивась лежигъ въ своей ямѣ, и не знае, що почати. Боится выходити, щобы медвѣдь случайно не, вернулся и его не убилъ. Такъ прошло около полъ годины часу. Ажъ тутъ приходитъ снова медвѣдь, приноситъ охапку моху и кидае нимъ на IIвася. Послѣ того медведь ходилъ еще пару разъ за мохомъ и завидалъ нимъ совсѣмъ яму. Но и того было ему мало, а пойшолъ и принесъ дерева и положилъ поверхъ моху. Переконавшися, що человѣкъ похороненный, якъ ся належитъ, медвѣдь успокоился и пойшолъ въ свою сторону.

Ивась не могъ выйти изъ своей могилы, бо не былъ въ силѣ скинути съ себе дерево. Такъ лежалъ онъ въ ямѣ и ждалъ, що съ нимъ буде дальше. Вечеромъ ягнята сами вернулись домой безъ Ивася. Другіи пастухи тѣмъ зажурились, бо боялись, що Ивасеви приключилось яке несчастье. Онй знали, що Ивась дуже смѣлый и боялись, що онъ могъ зачепитися где нибудь въ лѣсѣ съ медвѣдемъ, и тотъ его роздеръ. Но на дворѣ было уже темно и потому пастухи не ишли его глядати сейчасъ, а отложили то на слѣдующій день.

Коли рано слѣдующого дня пастухи повставали, подоили овцы и коровы и поснѣдали, тогда отозвался до нихъ ватагъ: «Два изъ васъ пойдутъ глядати Ивася, только не забывайте, що медвѣдь, хотя убье человека, онъ его не поѣдае, а лишь закопуе до земли, то уважайте на свѣжо разрыту землю».

Съ такой наукой ватага пойшли два пастуха глядати своего товариша Ивася. Ходили они до полудня, но не нашли ніякого слѣда. Пополудни, коли уже вертались домой, спостерегли въ одномъ мѣстѣ свѣжу землю. Подойшли туда и увидѣли купу дерева и моху, то сейчасъ познали, що Ивась уже погребаный. Заплакали оба пастухи за своимъ такъ неожиданно погибшимъ товаришемъ. Но коли они между собою говорили, ихъ бесѣду почулъ Ивась и застоналъ: «Ратуйте мене, бо я въ ямѣ».

Оба пастухи такъ перестрашились, що не могли слова одинъ до другого промовити, и въ томъ сграху отступили отъ ямы и стали утѣкати. Коли уже были дальше отъ той ямы, встрѣтили самого ватага, который видѣлъ, що уже вечерѣе, а пастухи не найшли Ивася, то постановитъ самъ выйти напротивъ нихъ.

— Що пригодилось вамъ, що вы таки наполоханы? — спытался ватагъ.

— Тамъ... тамъ Ивася медвѣдь роздеръ и закопалъ въ яму, еще деревомъ приложилъ.

— Но и чому вы тутъ прибѣжали, а не откопали тѣло ? — гримнулъ ватагъ.

— Бо душа его еще тамъ плаче, и мы настрашились, — отвѣтилъ одинъ пастухъ.

— Маршъ назадъ! — крикнулъ ватагъ. — Где закопанный Ивась?

Коли прійшли къ могилѣ Ивася, все было тихо. Ватагъ приказалъ дерево скинут и отгорнути мохъ съ могилы. Тутъ Ивась гогалъ рушатисл подъ землею. То такъ настрашило его спасителей, що не лишь оба пастухи, но и самъ отважный ватагъ, который передъ хвилею смѣялся съ пастуховъ, почалъ утѣкати отъ той страшной могилы, и удирали всѣ разомъ, ажъ пока не очутились коло хаты.

Между тѣмъ Ивась выйшолъ изъ ямы, оглянулся довкола, но нигде ни живой души не видно было. Съ того онъ пустился самъ домой. Тутъ только онъ почулъ страшне ослабленіе на цѣломъ тѣлѣ и сильный голодъ, що лишь съ трудомъ переступалъ съ крока на крокъ. Коли онъ наближился къ хатѣ, всѣ пастухи настрашилися еще горше, бо думали, що то духъ Ивася пршшолъ ихъ мучити. Но Ивась былъ такъ утомленный, що даже не замѣтилъ боязни своихъ товаришей. Онъ увійшолъ въ хату и сѣлъ на лавѣ у стола. На столѣ былъ хлѣбъ и стоялъ горшокъ съ молокомъ. Ивась взялъ хлѣбъ, началъ ѣсти и напился молока. Послѣ того сталъ розсказувати своимъ товаришамъ о своей пригодѣ. Но товарищи молчали и даже не рушалися съ мѣста. Тогда Ивасеви прійшло на мысль, що напевно всѣ пастухи боятся его.

— Не бойтеся мене, бо я живый, а не мертвый, — сказалъ Ивась и началъ роздѣватися.

Тутъ почали и пастухи приходити до себе и осмалилися подойти ближе къ нему. Ивась оповѣлъ имъ, що ему приключилось съ медвѣдемъ. «Я думалъ, що уже смерть моя прійшла, — говорилъ Ивась: — бо самъ я не могъ выдостатися изъ ямы. Передъ хвилей я почулъ, що якіись люде говорятъ надо мною, но коли я, заговорилъ, они утекли. За пару минутъ они прійшли другій разъ, но я уже мюлчалъ, щобы ихъ снова не сполохати. Они роскрыли мою яму, но коли я хотѣлъ встати, они снова перестрашилися и почали утѣкати. Такъ я самъ прійшолъ домой и вижу, що вы тоже понастрашуваны. Изъ ямы я не могъ достатися самъ, бо медведь накидалъ много дерева на яму, а при томъ я боялся, що медведь лежитъ где-нибудь близко и стереже могилу. Добре ино то, що воздухъ доходилъ черезъ мохъ до мене, бо якъ бы медвѣдь присыпалъ было мене не мохомъ, а землею, то я напевно бы теперь не говоритъ съ вами».

Ватагъ похлопалъ Ивася по плечахъ и каже: «Ивасю, съ тебе буде добрый и отважный стрѣлецъ».

Съ той поры Ивась почалъ часто полювати на медвѣдей. А былъ такъ безпечный и смѣлый, що коли узрѣлъ медвѣдя, то казалъ: «Вотъ йде заядъ». Иначе онъ медведя не называлъ.

Одного дня Ивась запустился за далеко въ лѣсъ, где майже было гнѣздо медвѣдей. Коли онъ проходилъ такъ, узрѣлъ на великомъ деревѣ молоде медведя и сталъ ему приглядатися. Тутъ увидѣлъ, що ихъ тамъ было ажъ трое. Ивась не вытерпѣлъ и постановилъ одно убити. Грялулъ выстрѣлъ и молоде медведя упало съ дерева и заревѣло отчаяннымъ, предсмертнымъ ревомъ. Тотъ ревъ почула стара медвѣдица и шаленымъ скокомъ кинулась на Ивася, стоящого коло убитого медведяти., Ивась малъ еще настолько часу, що выхопился на дерево, на которомъ были медведята. Медвѣдица скочила вслѣдъ за нимъ и еще схватила его за чоботъ, но на счастье, чоботъ слѣзъ съ ноги, и Ивасеви удалось утечи дальше на дерево.

Однако, стрѣльба осталась на землѣ подъ деревомъ. Ивась малъ съ собою лишь малу сокиру, котору носилъ за поясомъ.

Медведица въ страшной люти почала лѣзти на дерево за Ивасемъ, такъ що онъ скоро, уступаючи предъ ней, вылѣзъ къ самому верху дерева. Тутъ Ивасеви прійшло на гадку, що онъ мае сокиру за поясомъ. Вытягъ сокиру, приготовился до удару и чекалъ, коли медведица прилѣзе ближе. Коли она была уже совсѣмъ близко, Ивась ударилъ по высуненной лапѣ и отрубилъ ей пазуры. Медвѣдица страшно заревѣла и упала съ дерева на землю.

На ревъ старой медвѣдицы сбѣглась цѣла медвѣжья родина — пять великихъ медвѣдей и подняли такой ревъ, що Ивася глушило. Потомъ началася аттака на Ивася. Медвѣди одинъ по другому лѣзли на высоке дерево, щобы убита своего врага. Но Ивась уже имъ лапъ не рубалъ, а лишь подпускалъ звѣря ближе и однимъ махомъ сокиры розбубливалъ ему голову. Такъ положилъ трупомъ семь медвѣдей.

А стара медвѣдица съ отрубленной лапой не уступилась изъ подъ дерева, а все ревѣла, якъ бы жаловалась на свою бѣду и призывала новыхъ звѣрей себѣ на помощь. Такъ застала Ивася на деревѣ и ночь. Минулася ночь, прійшолъ другій день, но медвѣдица лежитъ дальше подъ деревомъ и грызе его со злости.

Пересидѣлъ Ивась на деревѣ еще одинъ день и ночь. Ажъ на третій день медвѣдица пошла до потока напиться воды. Ивась, корыстаючи съ того, быстро слѣзъ съ дерева и захватилъ съ собою стрѣльбу. Коли медвѣдица пришла назадъ къ дереву, Ивась былъ уже на своемъ прежнемъ мѣстѣ и со стрѣльбою въ рукахъ. Онъ вымѣрилъ медвѣдицѣ въ голову и выстрѣлилъ. Медвѣдица лишь подскочила и упала мертва.

Тогда Ивась слѣзъ съ дерева й ажъ самъ перестрашился, коли подивился вокругъ. Чѣмъ скорѣйше отдалился отъ побитыхъ звѣрей. Прійшовши до дому, онъ розсказалъ, що съ нимъ приключилося въ лѣсѣ, и попросилъ ѣсти, бо былъ страшно голоденъ. Того самого дня на полонину быйшолъ господарь Микола Чурый. Почувши, що Ивась столько медвѣдей побилъ, досталъ охоту пойти туда и подивитись тай поздирати шкуры. А шкура медвѣдя въ тѣ часы цѣнилась дуже хорошо — отъ 200 до 300 коронъ австрійскихъ.

— Ивасю, — говоритъ Микола: — пойдемо въ лѣсъ и покажешь менѣ медаѣдей, що ты ихъ побилъ.

— Теперь небезпечно идти туда, — отвѣчае Ивась: — бо тамъ осталось еще двое молодыхъ медведятъ и они своимъ ревомъ могугъ снова спровадити на насъ старыхъ медведей.

— Где бы там, столько ихъ было? Вѣдь ты всѣхъ выбилъ. При томъ у насъ будутъ стрельбы.

Ивась не соглашался, но господарь взялъ еще одного пастуха и такъ втроемъ отправились на то мѣстце, где лежали побиты медвѣди.

Коли прійшли на то мѣстце, то увидѣяи, що Ивась былъ правъ. Тамъ были уже два стары медвѣди, которы ходили и нюхали побитыхъ.

— Лучше намъ теперь ихъ не дразнит, — шепнулъ Ивась: — бо можливо ихъ туп, где-нибудь въ гущавинѣ есть больше.

— Назадъ не пойдемо уже, коли мы тутъ, — сказалъ Микола.

— Насъ тутъ, трое, а медвѣди лишь два, то чого боятися? — добавиш, пастухъ.

Такъ было рѣшено медведей убити. Коли наблизишся къ нимъ на таке разстояніе, що можно стрѣляти, то расположились въ слѣдующемъ порядкѣ: Микола стоялъ въ серединѣ, а Ивась и другій пастухъ по бокахъ. Первый малъ стрѣляти Микола, а за нимъ старшій пастухъ. Ивась лишился на резерву, готовый убита того медвѣдя, который бы не упалъ за первымъ выстрѣломъ.

Микола и старшій пастухъ намѣрили стрѣльбы и выстрѣлили. Но Микола не попалъ добре, бо его медвѣдь кинулся впередъ прямо на него. Пока Ивась добѣжалъ на помощь Миколѣ, тотъ былъ уже въ лапахъ розлюченного звѣря. Медвѣдь рванулъ Миколой и роздеръ его. Въ ту хвилю грянулъ выстрѣлъ, и медвѣдь поцѣленный въ голову, упалъ трупомъ на Миколу.

Микола умеръ на мѣстцѣ. Ивась и старшій пастухъ взяли его тѣло и понесли до дому, а девять штукъ побитыхъ звѣрей оставили въ лѣсѣ.

Горько заплакалъ Ивась надъ гробомъ своего господаря Миколы Чурого, бо дуже его полюбилъ было за его тепле отношенье къ себѣ. У Миколы былъ одинакъ сынъ Федько, но то былъ человѣкъ злый и къ тому еще пьяница. Онъ не любилъ Ивася за то, що тотъ не хотѣлъ съ нимъ товариства тримати. Обнявши господарку по смерти отца, Федько прогналъ Ивася отъ себе и не далъ ему ани одного цента за его трирочну службу у пок. Миколы. И якъ предъ трема роками, такъ и теперь, треба было Ивасеви идти въ свѣтъ широкій глядати хлѣба.

Иде Ивась отъ села въ село и пытае службы, ажъ якось на третій день прійшолъ до села Бзенье, где увидѣлъ одно господарство добре забудоване. «Тутъ муситъ жити богатый господарь», подумалъ Ивась. «Може достану у него службу, або бодай перероблю пару рей и пережію».

Такъ и зробилъ. Коли вступилъ на обѣстье, то господарь запрягалъ кони и хотѣлъ ѣхати въ иоле.

— Слава Іисусу Христу, — поздоровитъ Ивась.

— Слава наа вѣки, — сказал, господарь. Господарь спѣшллся въ иоле й потому сейчасъ запытался: «Що хочешь, добрый молодче ?»

— Шукаю службы або роботы.

Господарь подивился на. Ивася и видитъ, що хлопана здоровый, тай каже: «Менѣ теперь власне треба наймита. Если хочешь, можешь остатись у Мене. Однакъ я тримаю наймитовъ такихъ, которы не пьютъ горѣлки. Якъ не пьешь, можешь остатись, но если пьешь, то лучше иди заразъ теперь отъ моей хаты».

— Я не лишь що не пью, господарю, но и не знаю, якій въ горѣлцѣ смакъ, — отвѣтилъ Ивась. — Я читалъ колись хорошу книжку о томъ, до чого приводитъ горѣлка и не хочу брата до устъ того напитку.

— Яку книжку? — поинтересовался господарь.

— Онуфрій Грушкевичъ Чаровникъ.

Господарь ничого на то Ивасеви не отвѣтилъ, только сказалъ: «Оставайся у мене». Сейчасъ запровадитъ Ивася до хаты, представилъ его своей женѣ и казалъ дати ему ѣсти. Ивась розгдянулся по свѣтлицѣ и увидѣлъ на стѣнѣ грамоту О-ва им. Михаила Качковского съ выписанными на ней четырьмя золотыми словами: «Молись, Учись, Трудись и Трезвись», за которы то слова онъ читалъ таке гарне оповѣданье въ книжечкѣ «Онуфрій Грушкевичъ Чаровникъ».

Господыня дала ѣсти. Ивась скоренько попсѣлъ. бо былъ голоденъ, и подяковалъ за обѣдъ, который еще не заробилъ.

— Якъ ся ты называешь ? — спытала его господыня.

— Мое имя есть Ивась Грабъ.

— А родичи твои жіютъ?

— Померли, отповѣлъ Ивась.

Коли Ивась выйшолъ на дворъ, господарь держалъ уже кони наготовѣ и крикнулъ: «Сѣдай на возъ, поѣдемо въ поле за збожемъ».

Ѣхати треба было достъ далеко. Господарь за этотъ часъ выпытался у Ивася, откуда походитъ и где обертался до сихъ поръ. Ивась росповѣлъ ему все откровенно.

— Якъ я вижу, -— сказалъ господарь: — хотя ты еще молодый вѣкомъ, но бѣды ты пвребылъ уже больше, чѣмъ не одинъ старый.

Коли иріѣхали на поле и почади накладати на возъ жито, то Ивась такъ скоро кидалъ снопы, що господарь не могъ на возѣ дати собѣ рады. Привезли сбоже до дому, скинули до стодолы и поѣхали снова. Такъ пополудни обернули три раза. Вечеромъ Ивась помагалъ господарю при господарцѣ дома, пока господыня не позвала ихъ на вечерю.

Скоро привыкъ Ивась до своего нового господаря, который его дуже полюбилъ. Былъ то человѣкъ, якъ на наши отношенія, хорошо образованный, а що при томъ былъ богатый и тверезый, то малъ одного великого ворога въ селѣ, а именно: шинкаря Янкля Босого. Янкель сильно не любилъ Микиту разъ тому, що тотъ николи до него не заходилъ пити, а по друге, що еще другихъ оттанялъ отъ корчмы.

Ивась скоро стался великимъ помощникомъ господаря Микиты въ той борьбѣ съ Янкдемъ. Бывало Ивась въ недѣли пополудни иде съ сельскою молодежью на музыку або други собранія и знакомится со всѣми. Неодолга своимъ поведеньемъ и чемностью Ивась сумѣлъ притягнути на свою сторону майже всю молодежь села, такъ що коли онъ що-нибудь скаже, всѣ слухаютъ. Ивась началъ имъ росповѣдати всякіи исторіи, а потомъ, коли интересовались и любили его слухати, сталъ имъ читати изъ книжокъ Неразъ вечеромъ въ недѣлю полна хата молодежи, котора пришла слухати повѣсти, яку началъ читати Ивась. Коли такъ собралъ коло себе больше людей, Ивась одного вечера сталъ читати имъ Онуфрія Грушкевича Чаровника. Люди слухали, и скоро старшіи зачали плаката. Въ четыре вечеры книжка была дочитана до конца. Въ четвертый вечеръ — было то въ перву недѣлю великого поста — Ивась, дочитавши книжку, сказалъ до собравшихся: «Вотъ мы тутъ чули, яке несчастье приходитъ на людей черезъ горѣлку, сколько бѣдныхъ сиротъ остае безъ кавалка хлѣба, а жиды и ихъ дѣти ходятъ, якъ шляхтичи, хотя жиды не роблятъ. Не треба намъ далеко ходити, только подивѣтся на нашего шинкаря Янкля, якій онъ богатый. Мае сто морговъ поля, сорокъ штукъ худобы и четыре слуги, а онъ самъ и его жена лишь ходятъ и посмѣхунугся съ дурного «гоя»... »

Даже самъ Ивась не сподѣвался того, якій результатъ зробитъ его проповѣдь. На слѣдующу недѣлю па Службѣ Божой 80 людей старшихъ и молодыхъ стали со свѣчами въ рукахъ напередъ престола и всѣ заприсягали на вѣки отъ горѣлки и записались до братства трезвости.

Коли о томъ всемъ довѣдался шинкарь Янкель Босый, то бѣгалъ по селѣ и говорилъ людямъ: «Нащо вамъ слухати такого бунтовника, такого волоцюгу? Оно дурне, оно не знае, що человѣкъ, якъ выпье келишокъ горѣлки, то заразъ весельше ему, забывае свои бѣды, а и я що-то вторгую. Сколько то я вамъ наробилъ добра, мои люди, а прійшолъ одинъ бунтовникъ и честныхъ людей бунтуе ...»

Но слова Янкля не мали теперь великого успѣха. Дошло до того, що надъ жидомъ стали ся смѣяти, и чѣмъ разъ меньше людей заходило въ его корчму. Янкель тогда заскаржилъ Ивася до староства, що бунтуе людей въ селѣ. Приходили жандармы и выпытовалися людей, но ничого прогивъ Ивася не нашли.

Одного разу Ивась малъ чудный сонъ. Ему привидѣлось, що онъ ѣде на бѣломъ конѣ и выходитъ на высоку гору, где видитъ много кошей пшеницы. «Кто тутъ столько пшеницы насыпалъ?» — думае Ивась. Но отвѣта на тѣ думки не получилъ, бо нигде не было видно живой души. Потомъ Ивась сходитъ въ долину и ѣде конемъ тою долиною, ажъ приходитъ на одну улицу, а тамъ болото. Но Ивась знае, що муситъ перехорти черезъ то болото. Посрединѣ конь разомъ съ Ивасемъ почалъ въ том болотѣ потопати, такъ що коневи только голова остала наверху, а Ивася вытягнулъ надоспѣвшій человѣкъ...

Тутъ Ивась пробудился. Ему стало тавъ страпшо, що уже не спалъ, а лишь думалъ про тотъ дивпый сонъ, що опъ мае означати. На другій день розсказалъ онъ тотъ сонъ своему господарю, но тотъ не могъ ничого ему въ томъ ростолковати. Ажъ одинъ старенькій дѣдусь того села ростолковалъ сонъ Ивася въ такій способъ: ѣхати конемъ бѣлымъ на гору и видѣти коши пшеницы означае велике счастье и радость; схозиги въ долину и погрязнут въ болотѣ — то смутокъ и несчастье; уратованьв его, що не погибъ разомъ съ конемъ, указауе на то, що ктось его изъ того несчастья вытягне.

Такъ прошло пару дней, и Ивась почалъ забывати о своемъ снѣ. Одного дня говоритъ ему господарь: — Знаешь, Ивасю, я купилъ кавалокъ поля вотъ тамъ подъ лѣсомъ, тай я бы хотѣлъ отъ лѣса выкопати ровъ. Теперь роботы и такъ нѣтъ такой, то пойдешь и зробишь ту роботу, а я выйду съ тобою и покажу тобѣ; границу.

На другій день взялъ господарь Ивася, показалъ ему границу поля, где треба копати, и пойшолъ до дому. Ивась сталъ, копати, но не укопалъ еще и полъ сажня, якъ наразъ рыскаль ударилъ о щось твердого, звенящого. Сталъ Ивась осторожно то мѣсто откопувати и побачилъ там желѣзный предметъ. Коли откопалъ его совсѣмъ, то увидѣлъ предъ собою желѣзный котелъ, наполненный монетой. Взялъ въ руки, смотритъ и видитъ, що то гроши. Сердце забило ему въ груди такъ сильно, якъ бы хотѣло розбити грудрую клѣтку. Вытащилъ котелъ изъ ямы, а тамъ подъ нимъ еще другій котелъ, наполненный такой же монетой. «Що тутъ робити?» — подумал Ивась. Но по хвилѣ взялъ выкопалъ въ сторонѣ яму и тамъ закопалъ оба котлы. Съ собою взялъ домой лишь одну монету.

Коли прійшолъ домой, показалъ господарю ту монету: «Гляньте, що я найшолъ на ролѣ, коли вертался до дому».

Господарь оглянулъ монету уважно, а потомъ сказалъ: «Я буду завтра въ мѣстѣ и пойду съ той монетой до злотника, то онъ скаже, що то есть, бо можливо, що то есть золото.«

На другій день поѣхалъ господарь до мѣста тай просто до злотника. Тотъ попробувалъ монету и каже: «А чи маете, Микито, много такой монеты?»

Нема, только одну роботнйкъ найшолъ.

— Если одна только, то продайте менѣ, я вамъ дамъ за нее 15 злотыхъ, бо то есть золото, то старинный дукатъ.

Микита не согласился продати. Вернувшись до дому, онъ говорилъ Ивасю: «Знаешь що, Ивасю, ту монету тримай, якъ будешь женитися, то зробить съ ней собѣ и своей нареченной перстень, бо то чисте золото, за которе злотникъ хотѣлъ дати 15 злотыхъ».

Ивась сильно обрадовался, що мае такій великій моетокъ, и пригадалъ собѣ свой сонъ о кошахъ пшеницы. Но одно его сильно кортѣло, а именно, хотѣлось ему узнати, сколько то тѣхъ монетъ тамъ есть.

Недалеко того поля, на котором, были засыпаны гроши, стояла хатчина, котору Янкель продалъ было на лицитаціи и выгналъ изъ ней людей. Хатчина стояла теперь пусткою. Одного дня Ивасеви упало на гадку, шо добре бы было въ той хатинѣ, ночью перераховани всѣ гроши въ котлахъ. Подумалъ и такъ и зробилъ.

Было то въ Пилиповку. Ночь была хмарна и темна, Ивась взялъ съ собою свѣчку гай пойшолъ, откопалъ скарбъ, занесъ котлы до той хатины, закрылъ оконце, щобы не видно было свѣтла, и сталъ рахопатп монету. Перераховалъ онъ оденъ котелъ и пачислилъ въ немъ 21,500 дукатовъ. Въ другомъ на око было столько же, що и въ первомъ, но не было уже часу, щобы все перераховани.

Тѣшился Ивась, що мае таку велику сумму грошей; пригадалъ собѣ своего тата, якъ тяжко онъ бѣдовалъ и его годовалъ, а при томъ еще и трое чужихъ дѣтей; нагадалъ собѣ и за свою маму, якъ она послѣ смерти отца рубала дрова и дѣтей годовала; згадалъ про своего брата молодшого Николу тай про сестру Оленку, которыхъ послѣ того, якъ померла мама, не видѣлъ больше, — и стало ему сумно на сердцѣ такъ, що заплакалъ. Коли онъ прійшолъ назадъ до себе изъ той задумы, радость и плачъ полинули, бо треба было думати, що тутъ почати. По хвилѣ рѣшилъ гроши закопати въ безпечномъ мѣстѣ до той поры, пока не выйде изъ войска. «А якъ выйду изъ войска», думалъ Ивась, «тогда выкопаю гроши, накуплю поля, оженюсь тай пошукаю за своими братомъ и сестрою и дамъ имъ грошей, щобы не бѣдовали».

Съ такимъ рѣшеніемъ Ивась закопалъ котлы въ удобномъ мѣстцѣ, накрылъ землю листъемъ и пустился домой.

На дворѣ уже розвиднялось. Щобы не вызывати у встрѣчныхъ людей ніякихъ подозрѣній, Ивась утялъ пару дубовыхъ бильней до цѣпа и несе домой. Дорога ему была по-прн Янклеву хату. Коли Ивась проходилъ мимо ней, то Янкель стоялъ у окна и дивился на дворъ. Онъ побачилъ Ивася и заразъ отойшолъ отъ окна.

Въ саму ту ночь одному господареви въ селѣ пропали кони. Господарь наробилъ алярму, и все село стало на ноги. Уже и жандармы пришли и начинаютъ слѣдство, бо въ томъ селѣ, якъ и доокрестныхъ, не было року, щобы не пропало колько паръ коней. Гдесь тамъ находился злодѣй-конокрадъ, которого было невозможно словити.

Янкель пригадалъ себѣ, що Ивась вертался рано изъ лѣса, и ажъ подскочитъ съ радости: «Ага, почкам ты, ажъ теперь я тя научу!» Заразъ далъ знати жандармам, що онъ ужъ знае, кто укралъ кони. Прійшли жандармы, и Янкель росповѣлъ имъ, що видѣлъ дуже рано, якъ Ивась ишолъ изъ лѣса и все оглядался, а потому никто другій, лишь онъ то зробилъ.

Жандармы направились теперь просто до Микиты. Войшли въ хату и пытаются: — Где былъ вашъ наймитъ той ночи?

— Не знаю совсѣмъ, где бы онъ малъ быти; онъ спалъ дома. Прикликали Ивася и давай его допрошувати: — Где ты былъ той ночи?

— Нигде, — отвѣтилъ Ивась.

— Такъ, ты злодѣю! — крикнулъ жандармъ и ударилъ его кулажомъ въ лице. — Чому брешешь, коли ты той ночи не былъ дома, бо Янкель Босый тебе впдѣлъ, якъ ты ишолъ изъ лѣса.

— Я ходилъ до лѣса принести бильней до цѣпа, — сказалъ Ивась и показуе, що принесъ.

Но жандармы не дивилися на то, а сковали Ивася и повели до Янкля. У Янкля въ тотъ часъ былъ Никола, слуга того господаря, которому кони пропали. Янкель, коли узрѣлъ черезъ окно Ивася скованного, дуже обрадовался и сказалъ до Николы: «Я ему ажъ теперь покажу, тому бунтовникови... онъ ужъ нашого села больше не увидитъ».

Никола любилъ дуже Ивася, и теперь ему стало жаль дивитися, якъ жандармъ билъ скованного совсѣмъ задармо, а жидъ доказовалъ, що никто иншій, лишь одинъ Ивась могъ украсти кони, бо онъ бунтовникъ и злодѣй на цѣле село.

Вернувшись до дому, Никола розсказалъ своему господареви, що Янкель присвѣдчилъ на Ивася и далъ его арештовати, яко злодѣя, що укралъ кони.

— Я не повѣрю тому, — отповѣлъ господарь. — Ивась въ нашемъ селѣ ужъ третій рокъ и всѣ его познали, яко честного и справедливого молодца, Онъ не могъ того зробити. Я скорше повѣрю, що то самъ Янкель укралъ кони и теперь звалюе на Ивася.

— Я такъ само думаю, — сказалъ Никола. — Отнынѣ я буду мати око на Янкля и на того Семена, що у него вѣчно сидигъ. Тотъ Семенъ навѣрно много знае, бо жидъ ему дае пити задармо и держитъ его за своего вѣрника.

— Правду кажешь, хлопче. Я самъ маю на нихъ подозрѣніе, но боюсь высказатись. Я бы заразъ далъ 100 злотыхъ тому, кто бы выкрылъ, що Янкель краде кони.

IV.

Ивася забрали жандармы до мѣста и тамъ мучили, страшенно били, горяче желѣзо прикладали до пятъ, щобы признался, где спряталъ кони. Ио Ивась не могъ признатися, хотя бы и хотѣлъ, бо не зналъ ничого о коняхъ. Коли всѣ. муки ничого не помагали, тогда жандармы придумали послѣдню найстрашнѣйшу пытку: роздягли Ивася догола и повѣсили его за ноги и руки такъ, що онъ висѣлъ въ воздухѣ хребтомъ внизъ, а оденъ изъ жандармовъ запалилъ свѣчку и припекалъ ему хребетъ, що ажъ шкора слѣзала съ тѣла, Ивась терпѣлъ страшну боль, кричалъ и плакатъ, но былъ безсильный.

— Где кони? — пыталися жандармы.

— Не знаю, житье отберайте, но не скажу, бо не знаю.

Тогда вахмистръ приказалъ Ивася отвязати и отвести въ тюрьму. Страшно болѣло его спечене тѣло, такъ що много ночей не спалъ совсѣмъ, бо не могъ положитися иа постель.

Такъ проспдѣлъ въ тюрьмѣ Ивась три мѣсяцы до росправы. На росправѣ Янкель присягъ, а съ нимъ и Семенъ, що видѣли, якъ Ивась ишолъ дуже рано изъ лѣса и оглядался. Судъ приговорилъ Ивася на 10 лѣтъ тяжкой вязницы.

По засудѣ жандармъ отставилъ Ивася до Станиславова на Дуброву, где сидятъ злодѣи и убійцы, а Янкель съ великою радостью повернулъ до дому тай тѣшнлся, що посбылся Ивася изъ села.

— Вотъ видите, добры люде, кого вы слухали, — оповѣдалъ Янкель каждому, съ кѣмъ ино встрѣтился: — такого тяжкого криминальника, що его на десять лѣтъ засадили до Станиславова,

Но люде въ селѣ знали добре, що Ивась ничого не виненъ, и помежи себе стали говорити, що то самъ Янкель укралъ кони, а потомъ звалилъ на Ивася. Кто таку чутку пустилъ по селѣ, никто не могъ сказати, но она донеслася и до Янкля и сильно его безпокопла.

Одного разу Никола зайшолъ до Янкля, по-пріятельски привитался и говоритъ: — Якъ маешь добре вино, то дай одну шкляночку.

Жидъ сильно утѣшился, бо Никола былъ изъ тѣхъ, що дуже рѣдко въ его корчму заходили, а еще рѣдше вина просили.

— Маю файне вино, Николо, и я тебе самъ почестую, бо ты добрый человѣкъ, а не такій, якъ тотъ Ивась, що бунтацію въ селѣ робилъ.

— Знаешь що, Янклю, — каже Никола: — кабы то еще и его господаря Микиту, того богача, научити розуму...

Янкель съ радости налилъ еще другу шклянку вина и говоритъ: — Николо, я знаю, що ты добрый человѣкъ, и я тобѣ щось скажу, но ты менѣ приречешь, що никому ничого не выдашь.

Приречу и присягну, якъ хочешь.

— Най то буде межи нам, Николо: я тобѣ дамъ 100 зл., но я тебе буду просити о одну рѣчь, щобы ты менѣ зробилъ.

— Янклю, за 100 зл. я тобѣ зроблю, що хочешь.

— Ну якъ такъ, — сказалъ Янкель: — то хор до другой комнаты и мы тамъ поговоримо.

Никола въ душѣ тѣшится, що мае жида въ рувахъ, и иде за нимъ ажъ въ третью комнату. Янкель принесъ еще вина, сѣли и жидъ говоритъ: — Знаешь що, Николо, я маю на того Микиту дуже добрый способъ. Тутъ есть оденъ газда, що мае добры кони — то Федько Неровный, но онъ ихъ такъ замыкае, що не можно достатися къ нимъ. Тотъ газда сусѣдъ твоего господаря, и ты у него бываешь, — вотъ возьми воску тай притисни до той дѣрки, где ключъ на воску отобьется, и я потомъ дороблю ключъ.

— Нащо тобѣ столько заходу. Я буду у него вечеромъ, коли ты схочешь, и украду ключъ, якъ замкне уже стайно.

Янкель ажъ подскочилъ при тѣхъ словахъ Николы: — То буде файно, о файно!

Никола вернулся до дому дуже веселый н сказалъ господареви, що уже мае жида въ рукахъ, только, треба молчати.

На другій вечеръ Никола снова зашолъ до Янкля, казалъ дати собѣ вина и, оглянувшись, що никого нема, сказалъ: — Янклю, я чулъ, що у Федька кони купуютъ и даютъ ему 350 злотыхъ.

Жидъ, якъ то почулъ, ажъ стрясся.

— Николо, то треба намъ робити, якъ найскорше, наветъ сего вечера.

— Добре, — отповѣлъ Никола: — нй где ты подѣешь тіи кони, якъ украдешь?

— Ты не старайся тѣмъ, бо я маю таке мѣстце, що и дѣдко ихъ тамъ не найде...

Жидъ немного подужалъ, якъ бы не зналъ, що почати, а потомъ каже: — Ходи, Николо, я тобѣ щось покажу.

Вышли до сѣней, изъ сѣней до коморы. Въ коморѣ были сходы до пивницы. По тѣхъ сходахъ сойшли вннзъ, а тутъ Никола увидѣлъ просторну стайню, а въ ней одну пару коней.

— Чьи тіи кони? — пытаеся Никола.

— О, я ихъ купилъ съ мѣсяцъ тому назадъ у одного знакомого изъ сусѣдного села. Видишь, Николо, за ту стайню знае, лишь мой Семенъ, потомъ тотъ знакомый изъ сусѣдного села и теперь ты. Якъ бы такъ коли притрафилося тобѣ достати въ руки добры кони, то приведи ихъ смѣло до мене, бо тутъ можно безпечно укрыта, и я ихъ продамъ, а тобѣ добре заплачу. Такій розумный паробокъ, якъ ты, може собѣ легко жити, а не ходити по службѣ у чужихъ людей. Дивись, мой Семенъ, жіе собѣ, якъ панъ. Онъ що мѣсяцъ приведе менѣ найменьше одну пару.

Никола розглянулся добре по стайнѣ, пріобѣцялъ, що мае на думцѣ одну добру пару коней, котору приведе скоро до Янкля, и пойшолъ домой, щобы вечеромъ выполнити порученіе Янкля.

Коли Никола пришолъ вечеромъ до Федька Неровного, тамъ уже собрались спати. Никола попросилъ Федька до другой комнаты и розсказалъ ему всю исторію, яку малъ съ Янклемъ. Федько былъ молодий газда и добрый пріятель Ивася и его господаря Микиты. Коли Никола сказалъ ему, що въ пивницѣ у Янкля стоитъ пара коней, Федько спыталсл: — А може то кони твого господаря, за которы Ивася осудили.

— Нѣтъ, Янкель говоритъ, що привелъ ихъ одинъ злодѣй изъ сусѣдного села. А моего господаря пара, я думаю, давно продана.

-— Николо, то такъ не можно оставити, — сказалъ Федько. — Я тобѣ дамъ ключи, и ты занеси ихъ Янклю. Я уже припильную, щобы мои копи, если ихъ украде, не забралъ изъ села до рана. А рано пойдемо шукати коней.

По тѣхъ словахъ Федько нашолъ ключи и отдалъ ихъ Николѣ. Никола направился къ Янклю, а Федько погасилъ свѣтло и вышелъ потихоньку изъ своей спальни на дворъ.

На другій день рано наймитъ Федька прибѣжалъ перестрашенный въ хату и оповѣдаетъ, що двери отъ стайни открыты, и молоды кони украдены. Федько заразъ сорвался съ постели, поглянулъ до стайни, потомъ быстро собрался и пошолъ до начальника громады замельдовати о пропажѣ коней.

Заразъ были повѣдомлены жандармы. Прійшли два съ вахмистромъ и начали допытоватися между людьми и глядати слѣдовъ злодѣя. Цѣлый день пробыли въ селѣ, но не могли ничого найти. Вечеромъ зайшли до Янкля. Янкель привиталъ спокойно жандармовъ и говоритъ, якъ бы ничого не зналъ: — А що такого скоилось, що вы сегодня цѣлый день въ селѣ?

— Ты арендаръ въ селѣ и ты повиненъ все знати, — сказалъ смѣючися одинъ жандармъ.

— Правду маете, арендаръ повиненъ все знати, а якъ повиненъ, то и знае.

— Но якъ такъ, Янклю, то скажи, кто укралъ кони Федька Неровного?

Янкель подумалъ хвильку, погладилъ бороду и совсѣмъ равнодушнымъ тономъ, такимъ, якъ бы говорилъ не о вчерашней кражѣ коней, а о прошлогодномъ снѣгу, спросилъ: — А у Микиты Чорного вы были?

— У Микиты Чорного? По що? Онъ оденъ изъ найбогатшихъ господарей въ селѣ ...

—- То и есть, що изъ найбогатшихъ, — сказал, лукаво Янкель. — Откуда же то все его богатство?

Жандармы заразъ направились въ хату Микиты, Коли прійшли къ нему, Микита вечерялъ.

— Микито, — сказалъ вахмистръ: — вы знаете, где суть кони Федька Неровного?

— Якъ же я могу знати, коли я ихъ не укралъ.

— Власне, що Янкель свѣдчитъ, що вы украли кони.

—- Янкель не може такъ свѣдчити, бо онъ мене нигде не видѣлъ сей ночи, и за мною стане цѣле село, що то неправда.

Жандармамъ самимъ не дуже хотѣлося вѣрити, щобы Микита могъ быти причастнымъ къ той кражѣ, но Янкель свѣдчитъ, то треба брати на его отвѣтственность. Сковали Микиту и привели до корчмы.

Коли жандармы съ Микитой вступили въ корчму, Янкель погладилъ бороду, усмѣхнулся съ горы на Микиту и сказалъ: «Пойдешь туда, где сидитъ твой Ивасъ — на Дуброву».

Микита ничого не отвѣтилъ.

Въ той хвилѣ въ корчму пришолъ Федько Неровный и, узрѣвши скованного Микиту, пытается удивленно: — А вы, Микито, за що? Що вы зробили?

На то первый отозвался Янкель: — Пане Федько, онъ есть злодѣй, що укралъ ваши кони...

— Брешешь, жиде! — крикнулъ Федько. — Такій господарь не иде красти.

— А съ отки онъ такій богачъ? — продолжалъ свое Янкель.

— Богачъ, бо працевалъ, а не пилъ, и доробился.

—- Доробился? Онъ такъ доробился, як и тотъ, що онъ его перетримовалъ. Оденъ злодѣй уже сидитъ въ кришталѣ, а теперь приде судъ и на другого.

— На тебе, Янклю, приде скорше судъ, якъ на него, — сказалъ Федько и звернулся до жандармовъ со словами, щобы пустили Микиту, бо никто не вѣритъ, щобы Микита могъ украсди кони.

Но жандармы отвѣтили, що разъ Янкель присвѣдчилъ на Микиту, та они мусятъ его задержати, доки справа не выяснится.

На то озвался и молчавшій до сихъ поръ Микита и сказалъ до жандармовъ : — Я просилъ бы васъ, панове, щобы вы перевели ревизію у Янкля, бо тотъ Семенъ, который у него пребывае, мае быти правдивымъ злодѣемъ, а съ нимъ и Янкель.

Жидъ кинулся съ кулаками на скованного Микиту, але жандармъ заступилъ ему дорогу и загрозилъ арестованіемъ если не буде заховуватися спокойно. Янкель въ великомъ гнѣвѣ выйшолъ въ другу комнату, а жандармы рѣшили между собою увзгляднити просьбу Микиты, но передъ тѣмъ сковали Семена, и связали разомъ съ Микитой. Коли Янкель вернулся къ нимъ и увидѣдъ Семена скованного разомъ съ Микитой, наробилъ великого крику: — Що вы, панове, съ розуму сходите, що такого честного человѣка въ желѣзо даете...

Но то не помогло. Вахмистръ приказалъ Янклю молчати, а скованныхъ Семена и Микиту забралъ до громадской канцеляріи, где зачалъ писати съ ними протоколъ.

Микита сказалъ, що не знае за ніякіи кони, и що въ своемъ житью не укралъ еще ничого, а все, що мае пріобрѣлъ своимъ трудомъ и ощадностью.

Семенъ за тотъ часъ не чулся добре. Видно было по его лицѣ, що совѣсть у него не спокойна. Коли жандармъ, сталъ съ нимъ писати протоколъ, онъ не могъ отвѣтити на пытанье, где былъ минувшей ночи. Янкель изъ-за плечей жандарма давалъ знаки Семену, но тотъ, повидимому, не розумѣлъ ихъ или не хотѣлъ обращати на нихъ вниманія. Жандармъ понялъ, що тутъ Семенъ щось крутитъ и, щобы вымусити отъ него признаніе схватилъ за ланцушки на его рукахъ и стиснулъ, що ажъ кровь выступила.

Страшно заревѣлъ съ болью Семенъ и каже : — Пусти, то все скажу!

Жандармъ роспустилъ ланцушки, и Семенъ заявидъ: — Кони Федька Неровного укралъ я.

— А где они теперъ? — залыталъ жандармъ.

— Въ пивницѣ у Янкеля.

Янкель стоялъ блѣдый, якъ стѣна, и не могъ рушитися съ мѣста. Жандармъ приступилъ къ нему и закомендеровалъ: — Дай руки!

Янкель не сопротивлялся. Жандармъ сковалъ ему руки, а Микиту освободилъ. Послѣ того всѣ пойшли до Янкля и дѣйствительно найшли въ его пивницѣ не только Федьковы кони, но и пару изъ сусѣдного села, за которой уже цѣлый мѣсяцъ глядали безуспѣшно жандармы.

Тутъ и Микита заявилъ жандармамъ, що Ивась сидитъ задармо уже другій годъ въ тюрьмѣ. Жандармы пригадали собѣ исторію съ Ивасемъ и то, якъ онъ не хотѣлъ признатися имъ до вины, хотя мучили его найстрашнійшими муками. Вахмистръ подумалъ хвильку, а потомъ взялъ Семена самого до другой комнаты и остро приказалъ: — Скажи правду, кто укралъ кони Василя.

— То мы оба съ Янклемъ, — отвѣтилъ даже не надумуючись Семенъ.

Вахмистръ выйшолъ изъ комнаты и приказалъ Семену повторити тѣ самый слова при свѣдкахъ.

— Значитъ Янкель свѣдчилъ фальшиво на Иваси ? — спытался жандармъ.

— Такъ онъ свѣдчилъ и присягалъ фальшиво и мене еще намовилъ до фальшивой присяги.

V

Жандармы дали сейчасъ знати до суду, що Ивась сидитъ невинно, бо имъ удалось найти правдивого преступника. Судъ видалъ телеграфично приказъ, щобы Ивася освобождено.

На другій день Ивась повернулъ до Микиты Чорного. Старый господарь дуже урадовалс.я, обнялъ Ивася и сказалъ: — Бедный ты, Ивасю, два роки мучили тя невинно въ тюрьме.

— Но правда такой выйшла на верхъ, — сказалъ весело Ивась.

Всѣ въ домѣ Никиты радовалися, що Ивась такъ неожиданно вернулся къ нимъ. Жена Микиты Марія сейчасъ принесла новы лахи, щобы переоделся. Ивась переоделся, сталъ предъ икону Спасителя и поблагодарилъ Всевышняго, що не далъ ему пропасти въ тюрьме невинно.

— Ивасю, — сказалъ господарь: — я бы собе желалъ, щобы ты осталъ у насъ не якъ за наймита, а якъ за сына, бо мы и такъ бездетны.

Ивасеви выступили слезы въ очахъ. Онъ приступилъ до Микиты и поцеловалъ его руку, потомъ приступилъ до Маріи и тоже поцѣловалъ ю въ руку и сказалъ: — Съ найбольшей радостью остану у васъ, бо нигде я не нашолъ такой щиросердечной любвы, якъ у васъ. Отнынѣ я буду кликати васъ моимъ отцемъ и моей матерью. Въ сердце своемъ я уже давно уважаю васъ за родичей.

Коли узнали въ селе, що Ивась уже есть дома, праве целое село пришло повитати его. Микита розсказалъ, якъ Никола перехитрилъ Янкля, якъ онъ близко два роки слѣдилъ за нимъ, щобы открыти его тайны дороги, и якъ, наконецъ, досягъ своей цѣли.

Ивась хотѣлъ самъ поблагодарит Николе за его усердіе для него, но Николы не было между людьми. Не надумуючись долго, Ивась оставилъ другихъ въ хате, а самъ побежал, до Василя Нарѣжного, у которого служилъ Никола. Но дома тамъ не засталъ ни Николы ни господаря. Жена Василя ему сказала, що они оба поехали въ лесъ и еще не вернулись.

За якій двѣ годины Никола ц Василь пріѣхали изъ леса. Коли господыня розсказала имъ, що Ивась уже дома и былъ у нихъ, щобы привитатися, то Никола не ждалъ ани вечери, а сейчасъ пошолъ до хаты старого Микиты. Ивась, коли его узрѣлъ, кинулся ему на шею и, обнимаючи его, дяковалъ ему за то, що онъ сдѣлалы для открытія правды.

На другій день, коли уже все утихомирилось, каже Микита до Ивася: — Знаешь, Ивасю, я бы сказалъ, щооы ты ся оженилъ, такъ якъ мы обое уже стары, тай рады бы уже троха отдохнути.

Ивась подяковалъ Микитѣ за его щиростъ и раду тай говоритъ: — Я уже два роки не жію въ селі, и не знаю добре никого, а только могу опуститися на вашу раду, за которой охотно пойду.

Сказалъ тѣ слова Ивась и самъ переограшился, бо пригадалъ собѣ, що онъ любил дѣвчину Василя Нарѣжного, а тутъ далъ слово своему господареви, що возьме, котору онъ скаже.

Микита, дочувши слова Ивася, не говорилъ больше ничого, лишь усмѣхнулся и пойшолъ до своей роботы.

У Микиты была служница, котора мѣсяцъ послѣ того, якъ Ивася арестовали, ирійшла на службу. Дѣвчина была працовита, а до того дуже разсудна и красива. Передъ такой дѣвчиной ни одинъ мужчина, а тѣмъ меньше молодый юноша, не може долго устояти. Не устоялъ и Ивась, а началъ къ ней примилятись.

Одного разу пытаеся Ивась: «Оленько, съ отки ты походишь — чи изъ тутейшого села, чи изъ якого другого?»

— Я изъ села. Баганки.

— А чому ты пришла сюда такъ далеко на службу?

— Я отъ маленькихъ лѣтъ служу, бо не маю ни тата ни мамы, то иду, где лучшу службу можно достати.

— То твои родичи давно померли?

— Давно, бо я ихъ совсѣмъ не памятаю.

Тутъ Ивась закончилъ разговоръ и пошолъ до своей работы. Но о своей бесѣдѣ съ Оленькой и о самой Оленькѣ онъ думалъ дальше и такъ умилился, що слезы стали ему въ очахъ: «Вотъ маю супругу: така сиротка, якъ и я самъ. Дѣвчина гарна, а що бѣдна, то ничого не шкодитъ, бо я нынѣ богатый. Я возьму Оленьку за жену и осчастливлю ея житье, кабы только Микита менѣ позволилъ. Но я далъ Микитѣ, слово, що возьму ту, котору онъ менѣ укаже ... Зле я зробилъ, що я такъ сказалъ ему. У Микитовой жены есть сестра, котора мае двѣ дѣвчины, и не дай Богъ, если такъ Микита, прикаже менѣ съ одной изъ нихъ женишся. Не хочу я тогда его маетку, ни его дѣвчины, а лучше покину его домъ, и пойду съ Оленькой далеко отсюда, накуплю поля и будемъ господарити. . .».

— Ивасю, иди ѣсти, обѣдъ готовый, роздался голосъ Оленьки.

Ивась всталъ, словилъ Оленьку за руку, и говоритъ: — Оленько, я хочу тобѣ щось сказати.

— Ну, кажи скоро, бо тамъ чекаютъ на обѣдъ.

Ивась обхватитъ руками Оленьку, поцѣловалъ въ лице и каже: — Вотъ то и есть, що я хотѣлъ тобѣ сказати.

Оленька покраснѣла, вырвалась ему изъ рукъ и заговорила: «Ивасю, якъ ся оженишь, то можешь цѣловати свою жену, а не мене».

Ивась пришолъ до хаты. Мжитиха дала обѣдъ, и Ивась съ Мивитой сѣли за столъ. Оленька не сѣла, бо сггыдалася Ивася, а нарочно найшла себѣ таку роботу, щобы тотъ часъ не быти въ хатѣ.

— Знаешь, Ивасю, — проговорилъ старый Микита: — я маю для тебе дѣвчину.

У Ивася сердце забило неспокойно: «Вотъ, вотъ начне разговоръ о донькахъ жениной сестры».

Но старый Микита говорилъ совсѣмъ другое: — Ты донедавна былъ сирота и скитался всюда, а сегодня ты господарь на цѣле село. Ты менѣ пріобѣцялъ, що оженишься съ тою, на котору я укажу, — но не бойся того, бо я тоже былъ молодымъ и знаю, що молодому сердцу треба. Я оставлю тобѣ полну волю вибрати себѣ таку подругу, яку хочешь. Правда, я маю для тебе одну дѣвчину, котору мы обое съ женою выбрали для тебе и мы думаемъ, що она може быти доброю газдынею и вѣрною женою, но мы не хочемо тебе силовати . . .

— А кто она, та дѣвчина? -— спроснлъ Ивась.

Микита усмѣхнулся до своей жены и сказалъ, показуючи рукою черезъ окно: — А вотъ она тамъ, що курамъ дае ѣсти.

Ивасеви якъ бы камень упалъ съ сердца.

—- Я такъ и надѣялся, — сказалъ Ивась: — но не хотѣлъ вѣрити, що выберете якъ разъ Оленьку, котору я люблю.

Микитиха закликала Оленьку до хаты и каже: — Чому не идешь ѣсти, коли обѣдъ на столѣ.

Оленька ничого не отвѣтила, лишь подивилася на Ивася и почервонѣла.

— Оленько, мы хочемо тебе отдавати, — сказала жаргобливо Микитиха.

— Добре вамъ жартовати надъ бѣдною сиротою, — сказала тихо Оленька.

— Нѣтъ, то не жарты Оленько, — вмѣшался Микита, который всталъ изъ-за стола, взялъ Оленьку за руку, привелъ до Ивася и сказалъ: «То твой мужъ!»

Оленька не знала, що дѣется съ нею: чи то сонъ, чи наяву. По хвилѣ прійшла до себе, поцѣловала старого Микиту въ руку, потомъ Мивитиху и вибѣгла изъ хаты.

Пополудни Микита пойшолъ до священника оповѣстити, що онъ женитъ Ивася съ Оленою. Священникъ похвалилъ Микиту за тое, що принялъ за свои двое сиротъ, и сказалъ ему, щобы постарался достати имъ метрики, то въ найблизшу недѣлю можно буде читати перву оповѣдь.

На другій день рано запрягъ, Ивась кони и поѣxалъ съ Оленькою до своего родного села, щобы выбрати метрики. Пріѣхали на приходскій дворъ и застали священника, якъ ишолъ изъ, церкви. Увидѣвшй на дворѣ молодыхъ, совсѣмъ незнакомыхъ людей, священникъ подождалъ на ганку. Ивась подошолъ къ нему, привиталъ словами: «Слава Іисусу Христу», поцѣловалъ въ руку, но сталъ смѣшанный, не знаючи, якъ начата свою просьбу.

— Що доброго скажешь, молодче? — запытался ласкаво священникъ.

— Я бы просилъ отца духовного о метрику менѣ и той дѣвчинѣ, такъ якъ мы обое изъ того села и хочемо вступити въ супружество.

Священникъ покликалъ ихъ до канцеляріи. Ивась сказалъ, якъ называеся, и назвалъ имя своего отца. Священникъ нашолъ, выписалъ метрику и иодалъ Ивасеви.

Коли Оленька назвала свою фамилію, священникъ зачудовался, що они одинаковы фамиліи маютъ.

— А якъ было на имя твоимъ родичамъ ?

— Я не помню моихъ родичей, лишь менѣ люди говорили, що я изъ того села.

Священникъ сталъ глядати за ея именемъ. Но другого Граба, въ цѣломъ селѣ не было. Въ записяхъ было лишь одно имя Олены Грабъ, доньки Михаила Граба.

— Що вы, дѣти, подурѣли, — крикнулъ священникъ: — та-жъ вы братъ и сестра, дѣти одного отца и одной матери.

Ивась стоялъ, якъ вкопанный. Но священникъ пояснилъ дальше, що тутъ въ селѣ другихъ людей, носящихъ фамилію Грабъ, не было, и потому не можетъ быти ніякого сомнѣнія.

Обое росплакались предъ священникомъ и съ плачемъ оповѣли ему свою исторію, якъ розійшлись по свѣтѣ и одно про другого ничого не знало уже пятнадцать лѣтъ.

— У васъ есть еще братъ, старшій отъ Оленьки, если где не умеръ. Ему теперь 22 роки и имя его Николай, — сказалъ священникъ.

Ивась и Оленька подяковали священнику, сѣли на возъ и поѣхали до дому. Долго по дорогѣ ничого не говорили, бо были страшно потрясены такъ неожиданно открывшейся имъ тайной.

— Ивась, що мы будемо теперь робити, якъ вернемося до нашего господаря? — спыталася, наконецъ, Оленька.

— Розскажемо ему нашу исторію и або останемо у него, або пойдемо инде.

— До иншого господаря на службу?

— Нѣтъ, не на службу. Мы, Оленько, не, такъ бѣдны, якъ ты думаешь, мы маемо великій скарбъ.

Коли Ивась и Оленька пріѣхали до дому и розсказали, що ся стало, то Микита и Микитиха дуже жалѣли Оленьки, но пріобѣцали дати ей вѣно, якъ она буде отдаватися.

Скоро по цѣломъ селѣ рознеслася вѣсть, що Ивась есть братъ Оленьки. Тогда и Никола, що служилъ у Василя Нарѣжного, сойшолъ на долину села до Микита Чурого и каже до Ивася: — Я такожъ называюсь, якъ и вы, но я не знаю изъ якого я села, бо я дуже малымъ сталъ блукатися помежъ людей.

— А сколько тобѣ лѣтъ?

— Двадцать третій.

— И не памятаешь на тата ни маму?

— Тата не памятаю, а маму памятаю, якъ ихъ принесли убиту изъ лѣса, но потомъ малымъ я столько ходитъ по разныхъ селахъ, що не знаю, въ которомъ я родился.

— Николю, то ты нашъ братъ! — выкрикнулъ черезъ слезы Ивась и кинулся въ объятія своего младшого брата.

Велика радость настала въ хатѣ Микиты Чурого. Посходилося больше людей, и всѣмъ было! чудно, якъ такъ неожиданно, по 15 рокахъ разлуки, соединились снова сироты по пок. Михаилѣ и Агафіи Грабъ.

Коли люде розойшлись, Микита сказалъ до Ивася: — Но съ Оленькой, котору я тобѣ выбралъ, женитися не можешь, бо то твоя сестра, але я маю для тебе еще одну дѣвчину . . .

Ивась ажъ стерпъ при тѣхъ словахъ Микиты, бо думалъ, що тотъ выберетъ для него доньку жениной сестры. Но Микита закончилъ свое предложеніе иначе: «... а та дѣвчина то Марія, Василя Нарѣжного донька».

— Я не маю ничого противъ вашого выбора, — сказалъ Ивась.

Еще того вечера Ивась послалъ сватовъ до Василя Нарѣжного. За три тыждни отбылося весѣлье.

Неодолга по свадьбѣ Ивася въ судѣ отбылася росправа надъ Янклемъ Босымъ и его слугой Семеномъ. Росправа тягнулась три дни, бо выкрылось, що Янкель Босый увралъ всего 25 коней, и теперь всѣ покривдженны зголосились до суду. Судъ приговорилъ Янкля на 15 лѣтъ тюрьмы!, а Семена — на 5 лѣтъ, а также постановитъ, судъ, що изъ маетку Янкля Босого всѣ покривдженны маютъ получити отшкодованье.

Въ судъ прикликали и Ивася и запыталися, яку онъ шкоду потернѣлъ черезъ Янкля. Ивась почиелилъ себѣ по 5 золотыхъ за добу, що сидѣлъ въ тюрьмѣ, и вдруге столько за зневагу. Судъ приклонился къ тому требованію и присудиль Ивасю надгороды поверхъ 7 тыслчъ золотыхъ.

Янкель и его адвокат, протестовали, но то ничога не помогло, бо для всѣхъ было очевиднымъ, що цѣлый маетокъ. Янкля повсталъ изъ крадежи.

За двѣ недѣли Ивась получилъ вырокъ суда, где писалось, що Янкель Босый долженъ до 14 дней заплатити Ивану Грабу поверхъ 7 тысячъ золотыхъ. Жидъ той суммы не заплатитъ, и до двухъ мѣсяцевъ отбылась лицитація его маетку. Цѣлое господарство Янкля купилъ Ивась, — а было всего 108 морговъ поля и 20 штукъ худобы.

Еще передъ тѣмъ Ивась откопал, съ братомъ Николой свой сварбъ и отвезъ его до державного банку въ мѣстѣ. За два тыждни банкъ прислалъ Ивасю повѣдомленіе, що его скарбъ мае вартостъ на новы гроши 145,000 золотыхъ, изъ чого держава бере четвертину, а остальну часть оставляе властителю.

Отримавши гроши, Ивась закликалъ Оленьку и Миколу и промовитъ до нихъ: «Дорогій Брате, и ты, дорога Сестро: судьба наша сиротска гоняла нами долго та туда то сюда, и долгіи роки мы не знали ничего другъ про друга. Послѣдній разъ мы видѣлись у мертвого тѣла нашей покойной матери. Съ той поры минуло уже 15 лѣтъ. Но послѣ той недоли тяжкой Божа воля судила намъ сойтися снова разомъ. А если такъ, то я желаю, щобы мы жили отнынѣ, якъ братья и сестры повинны жити. Отожъ найперше тобѣ, брате Миколо, хочу я днесь заплатити за ту роботу, котору ты для мене зробилъ, хотя ты не зналъ, що я твой братъ. Даю тобѣ 20 тысячъ золотыхъ изъ моего скарбу и 30 морговъ найлучшого поля, которе я купилъ у Янкля. А тобѣ, моя найдорожша сестро, котору я полюбилъ еще перше, чѣмъ довѣдался, що ты моя сестра, хочу тоже дати 20 тысячъ золотыхъ и 30 морговъ поля. Однако, молю васъ обоихъ, памятайте и въ счастью на несчастье, яке приходилося вамъ переживати. Коли будете тримати слугъ на своемъ господарствѣ, не дѣлайте имъ кривды, бо вы сами были слугами и знаете, якій неразъ горькій хлѣбъ слуги. Не забывайте николи о томъ, якъ тяжко працовали наши покойны тато и мама, щобы намъ, маленькимъ дѣтямъ, добыта кусокъ хлѣба. Если сохраните навсегда память о ихъ тяжелой трудовой жизни и будете также честно трудитись, то Богъ поблагословитъ труды рукъ вашихъ».

Микола и Оленька заплакали при тѣхъ словахъ Ивася. Они благодарили своего старшого брата за его братску любовь къ нимъ и за его щедрый даръ.

Оленька, коли достала гроши и поле, сталася найбогатшой невѣстой на цѣлю околицю, и заразъ почали сватати ю богачи. Но Оленька отклонила руки богачей, а выйшла замужъ за молодця, которого любила, якъ еще не мала ни золота ни поля. И Миколу оженился съ хорошей дѣвчиной, котору любилъ. Бывшіи сироты нынѣ жіютъ счастливо въ одномъ селѣ, а Ивась не лишь стался добрымъ совѣтникомъ и помощникомъ своего брата, и сестры, но и цѣле село находитъ всегда у него добру пораду и помощь.

Василый Н. Пецейъукъ


[BACK]