Два Брата - МасимЪ Пригода

Въ Галичинѣ, на Подолью, жилъ госцодарь статочный и заможный, по имени, Несторъ. У Нестора грунту было досыть, бо онъ былъ одинакомъ у своего отца, и на него одного лишился весь маетокъ. Несторъ еще за женой досталъ великій маетокъ. Тожъ и не дивота, що Несторъ былъ великимъ газдой на цѣле село, и не было ему пары между господарями. А до того еще горѣлки не пилъ, до корчмы не заходилъ, якъ то другій газды робятъ.

Сколько то есть газдовъ, що робятъ коло грунту, якъ чорный волъ, но ничого изъ того не маютъ! Одному ся не уродитъ, а хоть ся и уродитъ, то на солому есть досыть, а на зерно нема. И все недостатокъ, и все журба, Другій нарѣкаe, що то грунтъ, не добрый, що то поле старе, тай не хоче вже родити. Но поле не старе, ино треба коло него на часъ, обробити, прогноити, на часъ съорати, засѣяти, тогда оно добре зародитъ, и буде що въ жнива собирати и возити, а въ зимѣ буде що молотити. Але кто пильнуе больше корчмы, якъ грунту, у того грунтъ не буде родити.

Несторъ былъ газда на цѣле село. Челядь у него ся тримала, вѣрно и щиро ему робила, бо у него былъ порядокъ. Онъ не лишь розсказувалъ, но и самъ робилъ. Ѣсти у него было подостаткомъ и рихтельно: що ѣлъ самъ, то и челядь то ѣла. Все бывало онъ говоритъ: «Кто робитъ, тому треба и добре ѣсти». У него того не было, якъ то другій газды часто робятъ, що собѣ лѣпше, а роботникамъ горше, У Нестора того не было. Все одинаково, чи обѣдъ чи вечеря, то Несторъ и его жена разомъ съ челядью ѣли.

Въ селѣ Нестора всѣ любили, бо былъ добрый и справедливый. Пришли громадскіи выборы, и Нестора выбрали войтомъ. Тутъ началися новы порядки въ селѣ. Заразъ казалъ Несторъ заложити громадскій шпихлѣръ и громадскій склепъ. Молодежь встрималъ отъ піятики. Вже хлопцѣ въ ночи не спѣвали по селѣ, якъ по-передному. Корчма была велика, але вже порожна. Жидъ видитъ, що бѣда вже зачинае дивитися и до него. Никто до корчмы не йде ничого куповати ани продавати, бо въ селѣ маютъ свой громадскій склепъ.

«Зле», думае корчмаръ, «треба съ тѣмъ начальникомъ що-нибудь робити. Но що? Зле, що онъ горѣлки не пъе... Эй, кобы онъ горѣлку пилъ, то онъ мене, а не я его бы просилъ. Но може жена у него инша, може съ женою дастся що-нибудь сдѣлати...»

На другой день жидъ пойшолъ до Нестора, якъ до начальника. Прійшолъ въ хату, файно поздоровилъ Несторову жену и пытаеся: — Панѣ вуйцѣха, а где вашъ человѣкъ, панъ начальникъ, я бы хотѣлъ ихъ бачити, бо маю до нихъ дуже пильну просьбу.

— Панъ начальникъ пойшли до канцеляріи, — отвѣтила жена Нестора. — Може за годину придутъ. Якъ вамъ дуже пильно, то йдѣтъ до канцеляріи.

— Ну, панѣ вуйцѣха, менѣ не такъ дуже пильно, я на нихъ зачекаю, бо то таке дѣло, що я дома хочу съ ними поговорити.

— Якъ такъ, то почекайте, Гершку — начальникъ незадолго придутъ.

Гершко сѣлъ собѣ на лавцѣ, подперъ руками голову и зачалъ плакати.

— А вы чого, Гершку, плачете? — запыталася удивленно Несторова жена.

— Якъ менѣ не плакати, панѣ вуйцѣха, коли я такій бѣдный, що у мене нема кавалка хлѣба. Дѣти плачутъ, бо хочутъ ѣсти, а ту нема що дати. До корчмы никто не зайде, ани до мого склепу, бо панъ начальникъ заложили громадскій склепъ. Горѣлки люди не пьютъ, а тотъ, що пье, то оно ничоґо не мае — за дурно бы выпило, а заплатити не маe чѣмъ. Менѣ перше было добре, но отколи ваши человѣкъ стали вуйтомъ, то менѣ вже бѣда, и чѣмъ день, все горше.

— Я вамъ, Гершку, въ томъ ничого не годна порадити ани помочи. Якъ придутъ начальникъ, то вы имъ говорѣтъ.

— Ну, ну, панѣ вуйцѣха, вы можете много помочи. Я васъ буду дуже просити, якъ я буду говорит съ паномъ начальникомъ, то може они не схочутъ мене послухати, такъ вы ихъ сами попросѣтъ за мене, то може борже васъ послухаютъ, якъ мене, бѣдного жида. Человѣкъ все борже послухае своей жены, якъ кого другого, а я вамъ дамъ дуже файный дарунокъ...

При тѣхъ словахъ Гершко вытягъ изъ кармана шнурокъ коралей, такихъ великихъ, якъ свербилузъ, и показалъ Несторовой женѣ: — Дивѣтся, панѣ вуйцѣха, то есть правдивы коральи, що теперь трудно где такихъ достати. Якъ вы попросите свой человѣкъ, пана начальника, о що я васъ прошу, а они менѣ то учинятъ, то я вамъ дамъ тотъ дарунокъ.

Войтиха оглянула тотѣ коральи, и дуже ся ей сподобали.

— Добре, Гершку, — говоритъ она: — я буду просити Нестора, но я не знаю, чи онъ схоче мене послухати.

— Ну, ну, зробѣтъ то для мене, бѣдный жидъ!

Ажъ тутъ приходитъ самъ Несторъ изъ канцеляріи. Ино вступалъ Несторъ до хаты, жидъ заразъ его файно привиталъ: — Здравствуйте, пане начальник!,. Якъ ваше здоровьечко?

— Хорошо, Богу дьяковати... Певно буде слота, що ся жиды волочатъ, -— отвѣтилъ съ усмѣхомъ Несторъ. — Ну, що коло тебе чувати, Гершку?

— Коло мене дуже зле чувати, пане началышкъ. Я бы найгоршому ворогови не жичилъ того, якъ менѣ теперь есть.

— А то чому, Гершку?

— Ну, якъ то чому? —- Хлопы горѣлки не пьютъ, до корчмы не заходятъ, якъ перше. Склепъ маютъ свой, все тамъ купуютъ и продаютъ, а за мене вже забыли. Я не одному добре зробилъ, а они мене теперь сдалека оминаютъ.

— О, я знаю, Гершку, що ты не одному добре зробилъ, що нынѣ съ торбами пойшолъ, бо въ корчмѣ все пропилъ.

— Ну, пане начальникъ, я ихъ не просилъ, они мене сами просили, щобы давати пити. Якъ я не хотѣлъ дати, то ще ся на мене нагнѣвалъ, ще повѣдалъ: «Що, чи я не газда, що ты менѣ не хочешъ дати пити?» Такъ я мусѣлъ давати, и я тому не виноватый...

— Правду говоришь, Гершку, ты тому не виноватый, ино народъ самъ виноватый, бо его не было кому научити, показати ему лучшу будущность до житья. Онъ робилъ, якъ волъ цѣле лѣто, а въ зимѣ въ корчмѣ просицѣлъ, и такъ сбѣгали ему роки за роками, а добра не было, бо не было кому показати друтой дороги до лучшого житья. А теперь народъ позналъ, що есть добре, а що есть зле, и покидае зле, а береся до лучшого. И сами ся переконали, що теперь есть лучше.

— Але, пане начальникъ, що васъ то обходитъ, що другому зле чи добре. Вы такъ робѣтъ, щобы вамъ было добре, а другій якъ хоче, най такъ робитъ. Они вже маютъ свой розумъ, ихъ вже не треба учити...

— Слухан-но, Гершку, — сказалъ острѣйше вже Несторъ: -— а чому вы жиды одинъ за другимъ такъ стоите, одинъ другому помагаeте?. Будь онъ Богъ знае откуда, но вы ему поможете, его научите, що мае робити, най ся называв, якъ хоче. Такъ повинно быти и буде и между нами русинами. Якъ русскій!, то мае стояти за русскимъ народомъ, то тогда и намъ буде лучше.

— Не говорѣтъ такъ, пане начальникъ, тажъ вы знаете, що у жидовъ одна вѣра и таке вже приказанье, то не могутъ иначе поступати. А у русиновъ, що русинъ, то друга вѣра и друга партія, та чого имъ помагати? Они не маютъ такого приказанья...

— То ничого, Гершку, що русины теперь подѣлены. Они подѣлены, бо еще не просвѣщены. Нашому народу не давали науки. Що мали будувати школу, то будували корчму, а якъ заложили школу, то учили въ ней, що за границей уже иншій русскій народъ, що онъ въ Бога не вѣруе. Паны боятся дати науку простому народу, бо бы не было кому на нихъ робити за дурно, якъ до теперь мы робили. Где есть въ селѣ добрый священникъ и добрый профессоръ, а до того еще добрый войтъ, тамъ въ громадѣ добре ся поводитъ, бо есть кому людей на добру дорогу навести. Але теперь трудно таку громаду найти. Що до мене, то разъ я выбраный войтомъ, то хочу, щобы въ громадѣ былъ порядокъ, щобы одинъ другого не кривдилъ ни на чести, ни на маетку, ани на здоровьи. Кто провинится, того треба покарати, а найболыпе тѣхъ піяковъ, що въ корчмѣ сидятъ, бо они найболыпе бѣды робятъ.

Жидови было непріятно слухати такихъ словъ. Онъ поднималъ руку, якъ бы хотѣлъ, Нестора задержати, а потомъ промовилъ:

— Пане началышкъ, они вамъ ничого злого не зробили, чого ихъ карати? Якъ никто не буде до моей кормы заходити, то що я буду робити? И такъ вже я бѣдный и не маю вже, чѣмъ, жити. То буде велика кривда... а коло поля я не умѣю робити.

Послѣдни слова Гершко выговорилъ жалостнымъ тономъ, якъ бы собирался плакати.

— О якъ не умѣешь, Гершку, коло поля робити, то ся научишь. Тогда будешь знати, якъ то треба працювати на кавалокъ хлѣба, и то ще всегда бракуе. А у тебе все есть хлѣбъ, а на шабашъ колачъ и курка. У нашого газды того нема на Великдень, що у тебе до каждого шабашу. Не мало людей ты пусталъ съ торбами и ихъ маетки забралъ...

— Я за дурно не бралъ, они менѣ были винны, то я мусѣлъ забрати.

— Добре, Гершку, они тобѣ винны, но скажи, на що они у тебе брали? На насѣнье, на передновокъ или на податокъ. А все черезъ твою корчму, черезъ горѣлку. Въ корчмѣ сидѣлъ, господарки не пильновалъ, на часъ въ полѣ не обробилъ, тому ся не уродило или худоба вигинула. Дѣтей не умѣлъ научити, бо не было на то часу, и якъ дѣти подросли, тай собѣ у тата крали и до корчмы носили, що легко порозумѣти, бо они берутъ собѣ примѣръ съ тата. Въ нашей громадѣ теперь того не буде. Мы маемо свой шпихлѣръ, громадскій, то кому бракне на насѣнье, чи на передновокъ, то есть где достати таньше и лучше купити, якъ у жида. Наша громада може обойтися безъ жида, то и жилы най стараются обходитися безъ насъ.

Такъ отповѣтъ Гершкови Несторъ. Несторова жена приступила тогда до своего мужа и говоритъ: — Слухай-но, Несторъ, той бѣдный Гершко хоче также жити на свѣтѣ, а що-жъ онъ буде робити, якъ ты заборонишь людямъ пити и люди по-слухаютъ и до корчмы не зайдутъ.

Несторъ розсердился немного и, звернувшись до своей жены, сказалъ спокойно, но твердо: — Слухай-но, Татьяна, ты пильнуй своего права... коло печки и коло коцюбы, а не мѣшайся до моихъ справъ. Я есть господарь дому и господарь громады и такъ роблю, абы было менѣ добре и цѣлой громадѣ, бо на то мене громада выбрала, щобы я громаду пильновалъ и въ громадѣ порядокъ трималъ.

Татьяна ино засоромилась и, не сказавши ни слова, отойшла до своей роботы коло печки. Жаль ей было тѣхъ коралей, но трудно, бо Нестора не отмовишь ани не подкупишь.

— А тобѣ, Гершку, — сказалъ Несторъ, обернувшись до жида: — я не забороняю въ корчмѣ сидѣти, но свою громаду я буду старатися отъ того поганого порока, отъ піятики отучати, абы всѣ познали, що есть добре, а що зле.

— Ну, пане начальнику, якъ люди не будутъ пити горѣлки, то тогда на чорта мене тугъ въ корчмѣ. Я не буду мати изъ чого жити, та хиба менѣ треба буде съ голоду умерти.

— Та чого съ голоду тобѣ умирати, Гершку? Вотъ иди наймися до якого газды молотити, а твоя жена може въ полѣ кому пособити такъ, якъ наши жены працюютъ, тай будешь жити. А мы якъ жіемо? Такъ само и ты будешъ жити.

— Жидъ ся на то не вродилъ, щобы на хлоповъ робилъ, — отвѣтилъ гнѣвно Гершко.

— Та вже и ты, Гершку, того больше не дочекаешься, щобы хлопы на тебе робили. Якъ такъ хочешь пановати, то ѣдь собѣ до своей земли, до Палестины, мы безъ тебе можемо ся обойти, якъ коло поля не хочешь робити. А теперь будь здоровъ, Гершку, бо я не маю больше часу тутъ съ тобою балакати.

Такъ съ чѣмъ пришолъ, съ тѣмъ и отышолъ Гершко. Пришолъ до дому, сѣлъ собѣ на лавцѣ въ корчмѣ и зажурился. Съ той нуды и злости ажъ зачалъ бороду собѣ дерти. Але выходитъ Гершкова жена Сура, дивится, що Гершко бороду дре, и пытаеся по-жидовски: — Гершку, що тобѣ есть, що тебе болитъ?

— Ничого я не могъ подѣлати съ тѣмъ хлопомъ, — сказалъ Гершко и зачалъ дуже на Нестора нарѣкати и клясти, на що даюгъ хлопу науку. —- Доки хлопъ не малъ науки и не умѣлъ читати, то мы были панами, а теперь хлопы берутся до науки, одинъ другого учитъ, теперь намъ приходитъ бѣда.

— Ну-ну, Гершку, що тотъ начальникъ тобѣ сказалъ?

— А щобы онъ здохъ еще такимъ маленькимъ, така юха — казалъ, що еще цѣлу громаду муситъ огучити огъ горілки, щобы никто до корчмы не заходилъ.

— Ай-вай, — зарыдала Сура: — а що мы тогда будемо робити?

— Та еще менѣ казалъ, щобы я ишолъ на хлоповъ робити — цѣлыми молотити, а ты щобы йшла на поле робити, якъ ихъ жены робятъ.

Сура зачала страшно Несторови лаяти и въ злости плакати. Въ той самой хвилѣ до корчмы пришолъ Марцѣнъ Кривобокій, що все въ корчмѣ сидѣлъ, бо вже весь свой маетокъ пропилъ. Гершко у него все забралъ за горѣлку, жена Марцѣнова ходила по жебранью, а самъ Марцѣнъ сидѣлъ въ корчмѣ цѣлыми днями и тамъ же на подсінью спалъ. Перше, якъ люди приходили до корчмы, то для Марцѣна былъ рай, бо то одинъ, то другій купилъ ему горѣлки, але теперь для Марцѣна насталъ постъ. Гершко задармо не хотѣлъ ему давати, за одинъ келишокъ треба было дровъ нарубати, корчму замести и воды принести.

Пришолъ Марцѣнъ до корчмы и дивится, що Сура и Гершко сидятъ зажурены и чогось заплаканы.

— Гершку, дай-но горѣлки! Чого сидишь тай думаешь... най кобыла думае, бо велику голову мае.

— Ой, Марцѣне, кобы вы мою бѣду знали, то бы вы свою показали.

— Та менѣ ще треба бѣды? Та я самъ, якъ бѣда...

— Ну-ну, Марцѣне, вы вже съ бѣдою вродилися, то вамъ вже все однаково, а я бѣды не зналъ, ани она мене, ажъ теперь она ирнходитъ до моей хаты.

— Та яка тобѣ бѣда, скажи менѣ, Гершку!

— Я вамъ, Марцѣне, все розскажу, щобы вы знали, якій я несчастный человѣкъ на свѣтѣ. Доки не было того Нестора за войта, то менѣ было добре и всѣмъ людямъ добре, а съ того часу, якъ онъ насталъ войтомъ, то менѣ все горше и горше. Черезъ него люде у мене не купуютъ, а купуюгъ въ громадскомъ склепѣ. Но то было бы еще только полъ бѣды. Горше то, що они змовилися съ попомъ и сварятъ на людей, щобы горѣлки не пили, то люде боятся ихъ и не пьютъ, ани до корчмы не заходятъ. Вотъ то вже есть цѣла бѣда.

— Та я до церкви не хожу, — сказалъ Марцѣнъ: — но отъ людей я чулъ, що попъ казалъ въ церкви, що якъ кто помре, а тамъ буде горѣлка, то не поховае покойника, у кого буде вѣселье, а буде при томъ горѣлка — то не дастъ тому шлюбу, или где крестины, а буде горѣлка — тому не окреститъ дитины. Такъ правѣ цѣле село заприсягнуло огъ горѣлки, бо ся боятъ попа и войта.

-— Ну видите, Марцѣнку, яка то забава, якъ нема горѣлки? Горѣлка всѣхъ веселитъ и здоровья додае, а нема горѣлки, то всѣ сумны.

— То менѣ не мусишь казати, Гершку, бо я то самъ знаю найлучше. Якъ человѣкъ выпье, то заразъ и веселый и здоровый, а до того и розумный, бо скорше що-нибудь скаже. Люде боятся попа, но еще больше боятся войта, бо заразъ всадитъ до громадского арешту и щей выбье. Менѣ самому вже два разы казалъ: «Марцѣнъ, ты до корчмы не ходи, бо я якъ зобачу тебе пьяного, или въ ночи найдутъ тебе вартовники, то прикажу замкнута до арешту, а еще до того набью».

— Онъ таке вамъ казалъ? А що вы на то ему отповѣли?

— Та що было казати? Говорю ему, я бѣдный, я не маю за що пити, а Гершко на боргъ не хоче дати. На то сказалъ войтъ: «Видишь, Марцѣне, якъ ты былъ газда, то и Гершко на боргъ тобѣ давалъ, а якъ забралъ твой маетокъ за горѣлку, то теперь и на боргъ не хоче дати. А все черезъ горѣлку. Ты колись былъ господаремъ и наймитовъ трималъ, а нынѣ ты жебракомъ, а Гершко паномъ на твоемъ грунтѣ...».

— Ну-ну, Марнѣше, то залишѣтъ, щось инакшого говорѣтъ. Вы не слухайте того Нестора... На тобѣ, Марцѣне, полкватирокъ горѣлки, що-бысь зналъ, що Гершко добрый человѣкъ.

Марнцѣнъ выпилъ горѣлку и каже: — Дай-же ти Боже здоровья, Гершку. Мене еще отъ рана такъ въ серединѣ крутитъ, але не маю ни цента. Я тобѣ за то отвдячуся.

Гершко поговорилъ до своей Суры по-жидовски, що онъ хоче сдѣлати Марцѣна пьянымъ, найбы ишолъ коло войтовой хаты, що ему войтъ скаже. Якъ войтъ Марцѣна всадитъ до арешту, тогда Марцѣнъ буде мати на него злость и можно буде що-нибудь дѣлати. Сура похвалила планъ и сказала: «Ну, роби, щобы было добре!»

— Ну, Марцѣнку, выпейте еще полкватирокъ, — сказалъ Гершко.

— Та якъ ваша ласка, то дайте, — отвѣтилъ довольный Марцѣнъ.

— Знаете, Марцѣнку, нынѣ моей жены именины, то она каже, щобы вамъ дати пити на ея здоровье, сколько хочете, щобы вы памятали, якъ моя жена была для васъ добра.

— О коли нынѣ вашой Суры именины, то я имъ файно повѣнчую, —-сказалъ Марцѣнъ и обернувшися до Суры, говорилъ: «Вѣнчую вамъ, паньи Суро, щобы вамъ добре было и вашому человѣку и вашимъ дѣтямъъ, щобы-сте долго прожили и наше село купили».

Гершко ажъ подскочитъ съ радости, що Марцѣнъ ему такъ красно вѣнчуе, и поставилъ фляшку горѣлки на столъ и говоритъ: «Пейте Марцѣнъ, щобы вы еще нынѣ по селѣ спѣвали!»

-— Дуже добре, Гершку, я цѣлу ночь буду спѣвати по селѣ.

Такъ одну но другой выпивае Марцѣнъ и вже начинае спѣвати Гершкови и Сурѣ «Многая лѣта». Гершко ино бороду гладитъ и Марцѣна хвалитъ: «Вы дуже добрый человѣкъ, Марцѣнку».

— Тай и ты добрый, Гершку, я за тобою бы и въ огонь скочилъ.

Коли Марцѣнъ собѣ добре подпилъ, каже до него Гершко: «Теперь

вы, Марцѣнку, пройдѣтся по селѣ, а потомъ снова сюда приходѣтъ, то еще выльете — я вамъ не буду жаловати нынѣ, бо нынѣ моей Суры именины. Я бы далъ пити и другимъ людямъ, но они сами собѣ винны, що не приходятъ до корчмы».

Марцѣнъ выйшолъ изъ корчмы такой пьяный, що ледви на ногахъ тримался, и якъ затягъ голосомъ, то такъ, якъ бы волкъ на скалѣ вылъ. Люди зачалися на Марцѣна дивити и насмѣхатися надъ нимъ, но Марцѣнъ еще горше спѣвае. На тотъ часъ надойшолъ Несторъ, бо ишолъ изъ канцеляріи до дому, и увидѣвши Марцѣна въ такомъ безнадежномъ состояніи, приказалъ его сейчасъ всадити до громадского арешту, щобы завтра зробити съ нимъ справу.

Цѣлу ночь просидѣлъ Марцѣнъ въ арештѣ и цѣлу ночь спѣвалъ Богъ знае якій спѣванки, а найбольше Гершковой Сурі «Многая лѣта». Ажъ надъ раномъ Марцѣнъ заснулъ. Около девятой годины пришолъ войтъ до канцеляріи и приказалъ присяжному, щобы привелъ Марцѣна изъ арешту.

Приходитъ Марцѣнъ до канцеляріи и дивится: сидятъ радны и войтъ. Несторъ всталъ съ кресла, приступилъ до Марцѣна и зачалъ слегка повѣдати:

— Слухай-но, Марцѣне, я вже тебе два разы напоминалъ, щобы ты не ходилъ по селѣ пьяиымъ, а ты ся такъ поправилъ, що идешь вечеромъ черезъ село и спѣваешъ Богъ знае якіи поганы спѣванки, и людей страшишь. Чи такъ файно для тебе? Тажъ ты вже старшій человѣкъ, та ты робишь паскуду на цѣло село.

— Я не спѣвалъ, пане начальнику, мене задармо всадили до арешту.

— Тихо, Марцѣне, такъ гладко не бреши! Кому ты брехню завдаешь? Тажъ я самъ видѣлъ тебе пьянымъ и казалъ замкнути, а ты еще кажешь тутъ, що то не правда.

— То я троха вчера выпилъ, менѣ Гершко далъ, бо его Суры были именины.

— Ого, Гершковой Суры именины... я вже знаю, до чого то все приходитъ. Я тобѣ нынѣ также справлю именини за непослухъ.

Несторъ казалъ положити Марцѣна на лаву и дати ему пять розгъ и три дни арешту. Марцѣнъ сталъ ся просити, але просьба ему не помогла. Досталъ пять розгъ ниже плечей и еще пойшолъ на три дни до арешту.

Между тѣмъ въ корчмѣ Гершко чекае нетерпеливо, що сталося съ Марцѣномъ. Вже полудне, а Марцѣна не видно, ни никто изъ посторонныхъ людей не приходитъ въ корчму, такъ що не можно ничого довѣдатися. «Гмъ,», думае Гершко, «може тотъ Марцѣнъ где нибудь въ ровѣ спитъ, а може въ арештѣ? Треба пойти самому и поспытатися».

Выйшолъ Гершко на дорогу, а тутъ ему люди говорятъ, що Марцѣнъ досталъ пять розгъ и теперь въ арештѣ покутуе. Гершко якъ то почулъ, такъ заразъ вернулся до корчмы и зачалъ Сурѣ повѣдати: — Чуешъ, Марцѣнъ вже сидитъ въ арештѣ и щей досталъ пять буковъ.

— Ну и що съ того тобѣ буде, що Марцѣнъ досталъ букомъ и сидитъ въ арештѣ?

— Ну, та я того хотѣлъ, щобы Марцѣнъ такъ досталъ отъ начальника, бо теперь Марцѣпъ буде мати на него велику злость... Гмъ-гмъ, мы ще того начальника пустимо съ торбами. То богато такихъ было, що перше былъ войтъ, а теперь съ торбами ходитъ по жебрахъ.

-— Эй, кобы менѣ Богъ далъ того дочекати, — вздохнула Сура: —-щобы я могла видѣти его въ такомъ положеннію.

— Ну, дочекаемо того, якъ я живый, на то не треба теперь долго чекати.

II

На третій день Несторъ приказалъ выпустити изъ арешту Марцѣна и привести его до канцеляріи.

— Слухай. Марцѣне, — сказалъ войтъ: — ты вже свою кару отсидѣлъ и хожешь идти. Но я еще разъ тобѣ нынѣ повѣдаю, що если будешь пьянымъ, то я вже тобѣ справы не буду робити въ селѣ, а отдамъ тебе на постерунокъ жандармеріи, то они тобѣ дадутъ школу, и до повѣтового арешту пойдешь на пару мѣсяцевъ, то тогда погамятаешь и ще другимъ скажешь.

Марцѣнъ ино зубами заскреготалъ со злости и ничого не отвѣтилъ.

А Несторъ продолжалъ: — Не лишь то одно, але и тверезого якъ бы тебе вартовникъ збачилъ въ ночи, до тя замкне до арешту. Теперь иди собѣ и памятай тотъ параграфъ, якій я тутъ тобѣ проголосилъ.

Марцѣнъ выйшолъ быстро изъ канцеляріи, якъ бы кто за нимъ гнался. А Несторъ сказалъ присяжному, щобы призвалъ въ канцелярію обоихъ вартовниковъ.

За хвилю пришли оба вартовники, перестрашенныи, бо не знали, що такого случилось, що ихъ требуютъ въ канцелярію. Но Несторъ успокоилъ ихъ и сказалъ: — Якъ вижу, вы чогось настрашены, но не бойтесь, съ вами есть все добре. Я послалъ за вами, бо хочу вамъ тутъ сказати, щобы вы, коли будете въ ночи на вартѣ, пильновали того Марцѣна Кривобокого, бо менѣ мой розумъ такъ диктуе, що они оба съ Гершкомъ заключили якій-то союзъ, то абы часомъ громада отъ того не потерпѣла. Тому Марцѣну нема що вѣрити — за келишокъ горѣлки онъ могъ бы цѣле село съ дымомъ пустити. Длятого майте его всегда на оцѣ въ ночи, а якъ побачите его въ селѣ, то заразъ до арешту замкнути.

— Дуже добре, пану начальнику, мы будемо его добре пильновати, — отповѣли оба вартовники и пошли собѣ домой. По дорогѣ одинъ другому говоритъ: «Але я настрашился, явъ присяжный пришолъ за мной. Думаю, що ся стало, що кличутъ мене до канцеляріи. Еще николи того не было, ажъ ныиѣ. Но того войта не годенъ никто здурити. Добрый съ него войтъ для громады. Теперь въ громадѣ добре, нема вже піяковъ, молодежь ведеся спокойно, не такъ якъ перше, коли бывало скажи которому, щобы не спѣвалъ, бо вже поздно, то еще до бійки кидался и могъ голову розбити вартовнику. Уже и за вартовника никто не хотѣлъ тогда служити въ громадѣ, а теперь маемо чистый спокой.

Между тѣмъ Марцѣнъ, якъ выйшолъ изъ арешту, пойшолъ просто до корчмы, до Гершка. Жидъ привиталъ его такъ, якъ бы самъ, совсѣмъ ничого не зналъ, що съ нимъ случилось: — Где вы были такъ долго, Марцѣнку, бо я вже думалъ, що може вы присягнули, щобы горѣлку не пити и до корчмы не заходити?

— О того никто не дочекае... А ты, Гершку ничого не знаешь, где я былъ?

— ІІѣтъ, ничого не знаю.

— Тажъ я былъ три дни въ арештѣ» и еще досталъ пять буковъ отъ того бурмила.

— Отъ кого? — засмѣялся весело Гершко, который былъ въ счастливомъ настроеніи духа. — Отъ того бурмила? Та кто тогъ бурмило?

-— Та теперешній войтъ! — крикнулъ Марцѣнъ. — Но, але я его теперь выгрыхтую... еще съ торбами пойде.

— Ну-ну, дай Боже, — заговорилъ любезно Гершко: — а теперь сѣдайте, Марцѣне, выпьете горѣлки.

— Та якъ менѣ сѣсти, Гершку, я такъ побитый, що даже сѣсти не годенъ. Але его лиха година побье... лучше ему было собѣ чорта зачепити, якъ мене.

— Ну, Марцѣнку, выпейте ту горѣлку, а потомъ собѣ поговоримо.

Марцѣнъ вынилъ полкватпрокъ, одинъ, потомъ другій, и кровь заигралаему весело въ жилахъ. А Гершко, якъ змѣй-искуситель говорилъ дальше: —Слухайте, Марцѣне, вы тому війтови не годны ничого зробити: за нимъ стоитъ цѣле село, а вы одинъ.

— Та най стоитъ, а я и такъ не буду боятися. Я вже маю на него способъ.

— Ну, та якій способъ? Скажѣтъ менѣ, не бойтеся, я никому не выявлю.

— Та я то знаю, що ты никому не выявишь. Знаешь, я ему ничого иншого не годенъ зробити, ино я его... съ дымомъ пущу. Послѣдніи слова Марцѣнъ проговорилъ по-тиху, до уха Гершкови.

Гершко, якъ то почулъ, ино собѣ бороду погладилъ и снова далъ полкватирокъ горѣлки: — Выпейте еще, бо вы и я такой самой думки. Ино я вамъ скажу, Марцѣнъ, но подъ великимъ секретомъ, що теперь того не треба робити. Незадолго будутъ жнива, то почекайте до жнивъ, якъ буде зерно дома, якъ все съ поля позвозитъ, тогда, можете ему то зробити, що задумали, а теперь шкода: онъ хотя бы и погорѣлъ, то собере съ поля, тай снова буде богачъ. Але якъ онъ погоритъ по жнивахъ, то не такъ легко ему буде поднятися, тогда онъ муситъ пожичати.Святу правду кажешь, Гершку, треба почекати, най троха призабуде, що малъ со мною до дѣла.

Незадолго пришли жнива. Всюда файно зародило, бо газды начасъ собѣ коло грунту обробили, начасъ позасѣвали, и дочекалися заслуженной заплаты. Роспочалися жнива, и люди вышли съ серпами и косами на поля богато зародившого збожа. У Нестора грунту много. Вышли женцѣ жати, жнутъ и копу коло копы кладутъ, ажъ ся человѣку душа радуе. Каждый веселый, що Богъ. такъ хорошо зародилъ сего року — якъ на солому есть, такъ и на зерно. Даже и тѣ найбѣднѣйшіи, що не мали своего грунту, чулися веселѣйте, бо было где заробити.

Кончилися жнива, люди возятъ съ поля до дому збоже, каждый сталитъ на подворью стожки, а у Нестора то вже стирты стоятъ. Даже стары люди повѣдаютъ, що такого урожайного року не памятаютъ. Лишь у Гершка коло корчмы пусто. Хоть и у него было много грунту, но все то стояло пусто, бо не было кому обробити. Каждый робилъ собѣ коло своего грунту, а Гершкови не хотѣли, хоть и просидъ и платилъ. Бывало раньше люди перше Гершкови робили, чѣмъ собѣ, бо за долгъ каждый старался Гершка якъ найлучше послухати. Раньше въ жнива то газда больше до Гершка возилъ, чѣмъ до своего дому, бо черезъ зиму сидѣлъ въ корчмѣ, но не за дурно, а за то, що му ся уродитъ. Та не лишь газда, но и его сынъ привезе одну фѣру до дому, а другу до Гершка, бо ему Гершко пятку пожичилъ на музыку. Раньше у Гершка стирты стояли, а у мужиковъ въ стодолѣ пусто было, ино ся совы множили. А нынѣ вже у мужиковъ стирты стоятъ, а у Гершка на томъ пляцу, где стояли стирты, заросло бурьяномъ и кропивой.

Гершко мало собѣ бороды не выдре со злости, що у людей стоги стоятъ, а у него ани снопа нема. Правда, у него еще не така велика бѣда: два сыны у него въ школахъ, пару сотъ мае готовыхъ грошей, но що съ того, коли изъ купки ся росходитъ, а не приходитъ. И вся та злость, яку Гершко носилъ въ своей душѣ, обертаеся противъ Нестора. Вже и спати не може, бо въ снѣ его мысли всегда коло Нестора и коло его маетку.

Одного дня по жнивахъ приходитъ Марцѣнъ до корчмы, чогось засумованный и злостный: — Гей, Гершку, — кричитъ онъ: — дай горѣлки! Хоть грошей теперь не маю, но якъ дороблюся, то тобѣ отдамъ.

— Добре, Мариѣне, я вамъ и такъ дамъ.

Марцѣнъ выпилъ одннъ и другій полкватирокъ, и вже повеселѣлъ. Гершко далъ еще больше и повѣдае: — Ну, Марцѣнку, що мы зробимо съ тѣмъ Несторомъ? Мы нынѣ черезъ него бѣдны. Вамъ черезъ село черезъ него не вольно перейти.

— И онъ не буде долго ходити, якъ я возьмуся до него.

— Добре кажете, но якъ ся брати, то брати теперь, бо теперь на то найлучшій часъ.

Вже было поздно въ ночи. Ночь была тепла, але хмурна. Мѣсяцѣ не свѣтилъ, то на дворѣ было темно. Вартовникъ ишолъ въ тотъ часъ по-подъ корчму и дивится, що въ корчмѣ еще свѣтятъ. Подойшолъ близше къ окну и видитъ, якъ Марцѣнъ и Гершко сидятъ и щось оба говорятъ, а Марцѣнъ гаее подпитый. Заразъ собѣ вартовникъ припомнулъ слова начальника громады и подумалъ: «Теперь треба того Марцѣна добре пильновати, якъ онъ выйде изъ корчмы».

Вартовникъ отойшолъ въ сторону, сталъ собѣ подъ парканомъ и чекае. Наразъ въ корчмѣ свѣтло погасло. За хвилю ктось выйшолъ на задни двери: Гершко, не Гершко, но и не Марцѣнъ. «Що за чортова мара», думае вартовникъ, «знаю добре, що жидъ боится въ ночи наветъ на дворъ носа показати; снова Марцѣнъ мае бѣлу полотнянку, а не жидовскій чорный сурдутъ».

А фигура въ чорномъ сурдутѣ не пошла въ село, а поза загороды. Вартовникъ добре придивился и позналъ Марцѣна по ходѣ. Теперь онъ вже не спускалъ его съ ока, а пошолъ въ слѣдъ за нимъ, но такъ осторожно, щобы Марцѣнт» его не бачилъ. Марцѣнъ сталъ коло войтовой загороды, обдивился доокола, перелѣзъ черезъ частоколъ и пойшолъ просто на токъ, где стояли стирты. А вартовникъ собѣ за нимъ. Марцѣнъ вытягнулъ щось изъ кишеньи и зачалъ по стиртѣ кропити. Тутъ вартовникъ вже подойшолъ ближе и сталъ Марцѣну за плечами. Марцѣнъ вытягнулъ сѣрника и засвѣтитъ, но въ той хвилѣ вартовникъ ударилъ его палкой по рукѣ и не далъ ему зробити огня. Заразъ между стиртами начался крикъ. Несторъ и его челядь посрывалися со сну, прибѣгли между стирты, дивятся, а тамъ двое людей бьются. Несторъ позналъ заразъ Марцѣна и вартовника, влетѣлъ между нихъ, схватилъ того и другого за колнѣръ. Вартовникъ зачалъ объясняти: — Пане начальнику, я поймалъ Марцѣна, що онъ хотѣлъ ваши стирты запалити, но на счастье, я его ударилъ по рукѣ и выбилъ ему сѣрника.

Несторъ пустилъ вартовника, а Марцѣна взялъ до хаты. Приведи Марцѣна до хаты и дивятся на него, а онъ убраный въ Гершковомъ сурдутѣ. Несторъ сталъ питатися его, чому онъ зайшолъ между стирты. Въ той хвилѣ двери отчинилися, и въ хату войшолъ жандармъ, который якъ разъ ту ночь малъ въ селѣ службу. Несторъ оповѣлъ ему, що приключалося съ Марцѣномъ. Вартовникъ разсказалъ все жандарму, якъ онъ слѣдилъ за Марцѣномъ отъ корчмы ажъ подъ войтовы стирты, где Марцѣнъ задержался, покрошитъ чѣмъ то стирты и зачалъ сѣрникъ свѣтати. Жандармъ закувалъ Марцѣна и пытаеся его: — Чѣмъ ты кропилъ стирты?

— Я не кропилъ совсѣмъ и ничого не знаю, — отвѣтилъ Марцѣнъ.

— Иди со мною, — сказалъ жандармъ и повелъ Марцѣна еъ стиртамъ. За нимъ пошли войтъ, вартовникъ и вся челядь. Заразъ, якъ только пришли на то мѣстце, почули, що тутъ нафтою покроплено. Жандармъ ничого не говорилъ, ино взялъ Марцѣна назадъ до хаты и пыгаеся его: — Ну, а теперь скажи правду, чи ты самъ со своей охоты хотѣлъ запалити стирты пана начальника, чи тебе кто до того намовилъ?

— Нѣтъ, мене никто на то не намовлялъ, я самъ то сдѣлалъ, бо я малъ злость на нихъ.

— А чей то жупанъ, що на тобѣ ?

— Менѣ далъ его Гершко, бо казалъ, що мою полотнянку далеко можно зобачити, а чорного жупана въ ночи ннкто не увндитъ.

—- Добре, Марцѣне, а на що ты стирты еще нафтою поливалъ?

-— Бо менѣ Гершко сказалъ, що якъ ихъ полити нафтою, то будутъ хутко горѣти п трудно буде погасити-огонь.

— Такъ значитъ, тебе Гершко намовилъ до того дѣла, а ты тутъ говорилъ неправду, що тебе никто не намовлялъ.

-— Я хотѣлъ спалити начальника еще тогда, якъ мене посадили до арешту и дали пять буковъ, но Гершко сказалъ, що лучше зачекати, доки начальникъ не соберутъ съ поля. Мене вже злость оставила давно, но днесь вечеромъ Гершко далъ менѣ горѣлки и пригадалъ менѣ, що маю робити.

Жандармъ списалъ протоколъ и запровадилъ Марцѣна до громадского арешту. Потомъ жандармъ взялъ съ собою войта и разомъ оба пойшли до Гершка. Пришли подъ корчму, и жандармъ запукалъ до окна. Гершко всталъ, засвѣтилъ и, увидѣвши черезъ окно жандарма, отчинилъ двери и впустилъ жандарма и войта до середины.

— Гершку, вчера вечеромъ у тебе былъ Марцѣнъ Кривобокій?

— Нѣтъ, пане фиреръ, я его вже больше якъ мѣсяцъ не видѣлъ. Я его самъ прогналъ, бо то знаете, якій Марцѣнъ: робити не хоче, ино бы пилъ, а не мае, за що. У мене самого роботы нѣтъ, бо я самъ бѣдный.

— Я тебе не пытаю, Гершку, чи ты бѣдный... Такъ, ты кажешь, що Марцѣна у тебе не было, но покажи свой жупанъ.

Якъ жандармъ вспомнутъ слово жупанъ, Гершко мало не упалъ.

— Ну, чи чуешь, Гершку, покажи, где твой жупанъ!

— Онъ у мене тамъ въ шафѣ, — отвѣтилъ жидъ и открылъ шафу.

Жандармъ подивился и говоритъ: — То есть новый, а я хочу впдѣти старый жупанъ, въ которомъ ты ходишь въ будни.

— Прошу пана фирера, я малъ старый жупанъ, но тотъ жупанъ менѣ пропалъ еще тогда, якъ я Марцѣна отогналъ.

— Але ты, Гершку, маешь Марцѣнову полотнянку?

— Маю, пане фиреръ, онъ менѣ продалъ, то я у него купилъ.

— Покажи ту полотнянку.

Гершко принесъ Марцѣнову полотнянку, а жандармъ взялъ до рукъ, оглянулъ и говоритъ: — Ну, теперь задягай на себе ту полотнянку, идемо до громадской канцеляріи.

Радъ-нерадъ, мусѣлъ Гершко задягнути Марцѣнову полотнянку и пойти съ жандармомъ и войтомъ до громадской канцеляріи. Добре, що то было въ ночи и никто не видѣлъ его въ новомъ костюмѣ.

Гершка привели до канцеляріи и посадили до громадского арешту, щобы взяти его на допросъ разомъ съ Марцѣномъ.

Рано по цѣломъ селѣ пошла чутка, що Марцѣнъ и Гершко сидягъ въ арештѣ, бо вартовникъ словилъ Марцѣна, що хотѣлъ подпалити войтовы стирты. Люди зачали собиратися коло канцеляріи и оттрожуватися Марцѣну и Гершку. «Та-жъ то бы цѣле село было вигорѣло», говорили люди, «тутъ така посуха, все съ поля собрано, а тотъ нероба пустилъ бы цѣле село съ торбами». Между людьми рзадавались вже остры угрозы и крики, щобы съ Гершкомъ и Марцѣномъ покончити тутъ на мѣстцѣ и не водити ихъ по судахъ. Но въ той хвилѣ появился войтъ съ жандармомъ, и люди затихли.

Жандармъ сковалъ Марцѣна и Гершка разомъ и выпровадилъ изъ арешту. Люди дивятся, що то за перемѣна: Марнѣш, съ бородою и пейсами, а Гершко подголеный. Несторъ воззвалъ людей, щобы не напастували арештованныхъ, бо они получатъ свою заплату отъ судовыхъ властей, «Мы теперь освободилися отъ нашихъ вороговъ», говорилъ войтъ, «и треба лишь подяковати нашому вартовнику, що онъ допильновалъ Марцѣна такъ, якъ я ему говорилъ». Люди заразъ между собою врадили, що каждый долженъ дати тому вартовнику найменыпе по десяти сноповъ. Тогда забралъ слово Несторъ и сказалъ, щобы не забывати о другомъ вартовнику, бо они оба пильновалп Марцѣна. Такъ люди рѣшили, щобы то самое дати и другому вартовнику.

Жандармъ не держалъ долго Марцѣна и Гершка, а повезъ ихъ просто до мѣста. На. другій тыждень пришло изъ суду повѣдомленіе, щобы Несторъ и вартовникъ явилися на росправу въ судѣ. На росправѣ Марцѣнъ всю вину свалювалъ на Гершка, а Гершко снова на Марцѣна. Вартовникъ разсказалъ передъ судомъ все, якимъ, способомъ выслѣдилъ Марцѣна и якъ его словилъ при стиртахъ.

Судья выслухалъ еще жандарма и войта и присудил, Гершка на десять лѣгъ тюрьмы, а Марцѣна на пять. Гершко сомлѣлъ въ судѣ, якъ почулъ приговоръ, но то ему не помогло. Сторожъ его отратовалъ водою и поправадилъ до тюрьмы.

Въ селѣ, якъ люди довѣдалися, що Марцѣнъ и Гершко заперты на долгіи роки, настала велика радость. Одинъ другому говорилъ, що теперь село буде мати спокой, и не треба боятися, щобы кто не пустилъ людей съ дымомъ. Въ корчмѣ Гершкова Сура не переставала плакати и проклинати Нестора, но то не помогло. На другій тыждень Сура забрала дѣтей и всѣ свои пожитки и отъѣхала до своего тата до мѣста. Корчма опустѣла.

III

На слѣдующу недѣлю люди зачали выходити изъ церкви и чуютъ, якъ полщай тарабанить по тарабанѣ. Всѣ съ цѣкавостью собралисл коло него, щобы почути, що нового. Полицай пересталъ тарабанити и до людей повѣдае: «Нинька по обѣдѣ абы всѣ люди, цѣла громада на другу годину пришли до канцеляріи, бо намъ начальникъ, маютъ щось нового повѣдати. И то абы каждый пришолъ, бо якъ бы кто не пришолъ, то заплатитъ кару».

— Що то нового буде ? — спрошували одни друтихъ.

— Пойдемо, послухаемо, що тамъ будутъ преповѣдати.

— А може то справа съ Гершкомъ не закончена...

Щей другой годины не было, а народу полно въ канцеляріи и на дворѣ, бо изъ цѣлого села пришли, такъ якъ каждый хоче знати, що то есть и чому начальникъ всю громаду скликуе.

На означенный часъ пришолъ и начальникъ. Подивился, що всѣ тутъ, и проговорилъ: «Добре, що сте всѣ пришли. Нынѣ маемо щось доброго урадити... але насъ тутъ, есть досыть много, то трудно намъ въ канцеляріи помѣститися. Я предлагаю, щобы мы отбыли наше собраніе на дворѣ».

Коло громадского дому было досыть велике подворье и на немъ розмѣстились люди. Тогда начальникъ сталъ говорити до людей такъ:

«Почтенна громадо, я нынька васъ всѣхъ тутъ згромадилъ, щобы мы собѣ поговорили о добромъ дѣлѣ. А то дѣло намъ каждому дуже потрѣбне, чи старому, чи молодому, но найболыпе нашимъ дѣтямъ. Якъ видите, бо сами сте-ся переконали, що намъ теперь, т. е. цѣлой громадѣ, лучше поводится, якъ было перше. Вже намъ передновокъ не есть такій страшный. Теперь каждый мае хлѣба подостаткомъ. Маемо свой громадскій шпихлѣръ, а въ немъ полно есть збожа, и маемо свой громадскій склепъ, где каждый таньше купитъ добрый товаръ. Подивѣтся на ту корчму, она вже пуста стоитъ. Но якъ бы вы до ней ходили, то нынѣ вже не одинъ изъ васъ даже доброй рубашки не малъ бы на собѣ. Я знаю, неодинъ неразъ и заклялъ менѣ, що забороняю до корчмы ходити, но вы моей рады послухали и нынѣ вы газдами зостали, а корчма пусткою стоитъ. Ту корчму я бы радилъ нашей громадѣ откупити. Та корчма и тотъ пляцъ есть дѣдичовъ изъ другого села. Не такъ я маю охоту на корчму, якъ на тотъ пляцъ, бо то по серединѣ села. Тутъ стоитъ недалеко громадска канцелярія, а тамъ трошка дальше громадскій шпихлѣръ, а тутъ церковь и коло церкви школа, а за школою громадскій склепъ. То все тримается по-при купѣ. Но еще бы намъ треба того пляцу, що на немъ стоитъ та проклята корчма. А чи знаете, на що намъ, громадѣ, того пляцу потребно? Вотъ я хочу о томъ вамъ разсказати, бо на то я васъ сюда скликалъ. Намъ того пляцу потрѣбно, бо намъ треба еще дому науки, а такій домъ называется читальня. До такой читальни ходятъ стары и молоды, якъ тій, що умѣютъ читати, такъ и тій, жокъ и газетъ, бо изъ газетъ всего можно ся довѣдати, що ся въ свѣтѣ творитъ, бо нынѣ наука людямъ очи отворила, якъ народъ мае жити, якъ пощо не умѣютъ. До такой читальни спровадити всякихъ поучаючихъ книступати. Незадолго зима приде, а въ зимѣ вечеры долги, дома ся наскучитъ сидѣти дурно, а якъ бы мы мали такій домъ, читальню, то бы было где ся посходити и щось нового прочитати и порадитися.

— То купуймо, купуймо! — крикнула вся громада. — Еще на зиму будемо мати свою читальню.

Изъ господарей выступилъ одинъ старый присяжный и сказалъ: «Вы, господинъ начальникъ, купуйте, що буде коштувати, тотъ пляцъ и ту корчму. Мы гроши сложимо за одинъ день, бо мы теперь, Богу дяковати, при грошахъ.

— То я завтра поѣду до того дѣдича, — сказалъ Несторъ: — може онъ еще не схоче продати, а мы вже гроши хочемо складати. Я поспытаю его, а вы на другу недѣлю щобы сте ся также тутъ собрали, то вже будемо знати, що маемо съ тѣмъ дѣломъ робити.

На другій день Несторъ поѣхалъ до дѣдича на друге село. Пріѣхалъ на фольварокъ и пытаеся эконома, чи дѣдичъ дома.

— А на що вамъ пана дѣдича? — отвѣчае экономъ.

— Я маю до пана дѣдича просьбу, я бы хотѣлъ съ ними говорити.

— Добре, я пойду и спытаю, чи они хотятъ съ вами говорити.

Дѣдичъ согласился принята начальника и казалъ эконому закликати

его до дѣрчовой канцеляріи. Самъ дѣдичъ пошолъ напередъ до канцеляріи, сѣлъ при столику и пріоткрылъ шуфляду, въ которой держалъ револьверъ.

Несторъ файно дѣдича привиталъ. Дѣдичъ вѣжливо кивнулъ головой и сказалъ: — Прошу сѣдати, пане начальникъ!

Несторъ подяковалъ за привитанье и сѣлъ на кресло.

— Щожъ коло васъ нового чувати, пане начальникъ? — спытался дѣдичъ.

— Богу дяковати, все теперь добре, ино послѣдними часами въ нашемъ селѣ было троха нового...

— Такой добре нового, бо якъ чую, то вы Гершка, арендаря изъ моей корчмы, засадили до арешту, а его жену и дѣтей выгнали изъ села.

— Я его не засадилъ, прошу пана дѣдича, ино судъ его засадилъ, бо тотъ Гершко хотѣлъ мою хату спалити, але ему то не удалося, бо вартовникъ злапалъ.

— Та прецѣнь не Гершка, а Марцѣна злапалъ.

— Такъ Марцѣна, але Марцѣнъ все то дѣлалъ съ Гершковой намовы. Теперь посуха, люди все съ поля позвозили, що могло бы цѣле село выгорѣти и народъ остался бы въ страшной бѣдѣ.

— То народъ бы наново побудовался, еще красшіи будынки бы выстроили собѣ люди, якъ теперь маютъ, бо то все старой моды. А такъ черезъ васъ Гершко въ арештѣ, а жена его ажъ въ Краковѣ. Знаете вы, пане начальникъ, що черезъ таку роботу я маю велику страту. Перше Гершко бралъ горѣлки за пару тысячъ рочно изъ моей горальни, а за послѣдній рокъ не набралъ ани на сотку. Такъ я при томъ въ великой утратѣ.

— То панъ дѣдичъ, якъ на томъ стратили, то на другомъ заробятъ, а народъ, якъ му ся вродитъ на полю, а черезъ зиму пропье, то цѣле лѣто мусить чекати о голодѣ и такъ робити, бо хлѣба не мае. То все черезъ ту піятику така нужда въ нашемъ краю, бо піятика до доброго не приводитъ, ино до зла. Отколи люди перестали пити, то стали газдами, въ нихъ есть и статокъ, и стирты, и спокой въ громадѣ. Мы, пане дѣдичъ, такъ урадили въ громадѣ, що никто не буде больше пити, до корчмы не будетъ ходити и жида до села не припустять.

Дѣдичъ, якъ то почулъ, ажъ ся затрясъ: — Слухайте-но, пане начальникъ, корчма моя и кого я схочу, того я пущу до ней.

— Можете пускати, ино не жида.

— А якъ я жида пущу, то що менѣ громада зробитъ?

— Вамъ ничого громада не може зробити, ни вы громадѣ, бо вы есть паномъ на своихъ добрахъ, а мы тоже панами при своихъ добрахъ и въ своей громадѣ.

— Якъ я вижу, то вы, пане начальникъ, дуже зарозумѣло починаете говорити и вы хочете цѣлу громаду поставити на добрыхъ мужиковъ.

— Такъ, пане дѣдичъ, я люблю, якъ менѣ есть добре, щобы было и каждому добре.

— Дуже красно говорите, но чи знаете то, що нынѣ не варто хлопови показати науки, нынѣ каждый за себе дбае, абы ему было добре. Коли дасте хлопови науку, то намъ не може быти добре, бо хлопы зачнутъ упоминатися заразъ о болыпу платню и не захотятъ робити отъ сходу до заходу солнца, а на годины. Тогда конецъ панскому житью. Вы, пане начальникъ, мудрый и образованный человѣкъ, но вы ту свою науку повинны про себе держати, то вамъ буде добре. Простымъ хлопамъ выстарчитъ небо указывати по смерти, бо лишь такъ можно зробити для насъ небо на землѣ.

Несторъ набралъ большей смѣлости и отвѣтилъ: — Пане дѣдичъ, Богъ такъ не казалъ робити, ино далъ намъ заповѣдь, щобы любити ближняго, якъ самого себе.

— То ту заповѣдь мы держимо, но люди дѣлятся на классы и такъ повинны ся любити: панъ най любить пана, богачъ — богача, а бедный най собѣ любить бѣдного. Всѣ не могугъ быти одинаковы.

Тѣ слова выговорилъ дѣдичъ вже сердито, а потомъ додалъ: — Я нынѣ не маю часу о такихъ справахъ съ вами говорити, ино скажѣтъ менѣ, чого вы хотѣли отъ мене, що вы сюда пришли?

— Мене моя громада послала, бо мы вчера мали нараду и цѣла громада ухвалила, що наша громада хоче купити вашу корчму.

— А на що вамъ корчмы, якъ въ, селѣ никто горѣлки не пье?

— То за то, що горѣлки никто не пье, мы хочемо корчму купити и открыта въ ней читальню — домъ науки.

— О, домъ науки? То вы серьезно беретесь до дѣла... Но якъ хочете, то я вамъ могу продати — дайте двѣ тысячи ринскихъ.

— То за що, прошу пана дѣдича: корчма стара, пять сотъ замного.

— Я не прошу васъ, щобы вы куповали, разъ вамъ задорого.

Съ тѣмъ Несторъ вернулся домой. На другу недѣлю снова вся громада собралася до канцеляріи. Несторъ росповѣлъ громадѣ, що дѣдичъ ему наговорилъ и що за корчму хоче двѣ тысячи ринскихъ.

— Якъ такъ, то най собѣ ту корчму дѣдичъ тримае до судного дня, — отозвался одинъ изъ господарей, старый Данило. — За двѣ тысячи то мы не такій домъ побудуемо. Съ корчмы бы даже не подобало такій домъ науки мати, треба все переробляти, що бы больше коштувало, якъ новый домъ поставити. Якъ вы знаете, громадо, у мене есть досыть пляцу коло моего обійстья, то я кавалокъ пляцу отпущу на читальню, а менѣ громада дастъ кавалокъ громадского, що припирае до моего поля, — и будемо мати спокой. Намъ не треба съ ляхомъ заходити, бо ляхови, жидови и псови, то я имъ не вѣрю, бо они коло людей съ легонька, якъ той песъ: туп, ся коло тебе леститъ, а тутъ вже и вкуснлъ. Такъ каждый ляхъ и жидъ робитъ съ нашимъ народомъ: тутъ нѣбы въ очи свѣтитъ, а бокомъ душу дре.

На тѣ слова всѣ закричали, що добре. Громада мала велике пасовиско, где было больше, якъ двѣсти морговъ. То все было громадске, ино за селомъ вздовжъ по-при рѣку, а по другомъ бокѣ рѣки то вже было дѣдичово. Попередно съ того пасовиска громада мала дуже мало корысти, бо никто за него не дбалъ. Приде божа весна, то худоба и гуси по всемъ пасовиску ходятъ, все затолочутъ, и такъ съ него ніякой пользы. Отколи Несторъ насталъ войтомъ, онъ запровадилъ инакшій порядокъ: онъ подѣлилъ, где маютъ пасти гусей, а где худобу. Решту, що осталось, запустили на сѣно. Придутъ сѣнокосы, вся громада иде косити, чи мае худобу, чи нѣнъ. Приде сѣно возити, то каждому одинаково придѣлятъ. Правда, съ початку были протесты противъ того порядку, бо богачи говорили, що тѣмъ людямъ сѣна съ громадского не треба, у кого нѣтъ худобы. Но Несторъ настоялъ на томъ, що разъ поле громадске, то всѣ громадяне повинны съ него достати свою частину, а у кого нѣтъ худобы, то може собѣ сѣно продатп, или замѣнити на пашню.

Еще того дня было рѣшено отмѣрити кавалокъ пляцу подъ читальню и приступити до работы. По предложенію Нестора, громада согласилась, щобы на народный домъ складати не отъ номера, а отъ поля. У кого больше поля, тотъ мае больше дати.

Несторъ подяковалъ сердечно всѣмъ газдамъ за то, що приняли его иредложеніе и сказалъ такъ: — А теперь намъ треба призначити, коли маемо давати тѣ гроши. Я бы-мъ казалъ: до тыждня щобы сложили, которы маютъ, а которы не маютъ, то позднѣйше. А завтра згодимо майстра и будемо братися до роботы. Маемо свой лѣсъ, тамъ есть скала, и будемо камень лупати на фундаменты и возити. Которы маютъ кони, то маютъ возити камень, а которы не маютъ, то маютъ идти камень лупати и фундаментъ копати. Который съ худобой, то мае одинъ день робити, а который безъ худобы, то два дни, нѣбы даромъ, а за решта то ся буде платити.

На другій тыждень роспочалася робота. Одни пошли камень лупати, другій фундаментъ копаютъ, третьи вже камень зачали звозити, и робота йде хутко. Муляры вже фундаментъ вымуровали, а майстры зачали вже домъ будовати на фундаментѣ. За три недѣли вже затыкали и поставили квѣтку на даху. Вся громада собралаея коло нового будынку, — хотя еще не доконченный, але вже, якъ то кажутъ, стоитъ на ногахъ. Народъ веселый, тѣшится, даже старики тѣшатся и одинъ другому говоритъ: «А будете, куме, видѣти, я еще ся научу читати, хотя на старость». А другій снова отвѣчае: «Или вы мыслите, що я не научуся. Я также хочу умирати грамотнымъ, бо, знаете, кто умѣе читати, то ему легче и до неба достатися, бо мои дѣдуньо все повѣдали, що передъ Богомъ треба рахунокъ сдавати. А якъ можешь сдати рахунокъ, коли не умѣешь читати ни писати и не можешь собѣ записати, що треба, а запамятати всего не можно ? Научу ся читати и писати и буду мати меньше згрызоты съ тѣмъ рахункомъ, а и св. Петро, що до неба пускае».

Такъ люди веселятся одни съ другими и розмовляютъ, що неодолга будутъ мати свой народный домъ и свою читальню.

Неожиданно, якъ такъ люди говорятъ, надійшла страшна хмара. Зачало гремѣти и блискати, що ажъ страшно. Наразъ якъ загремитъ, то ажъ люди задрожали, бо громъ ударилъ недалеко. Дивятся, а корчма вже горитъ, бо громъ ударилъ въ корчму. Якъ была цѣла громада, такъ никто не пойшолъ корчмы ратовати, но каждый сказалъ: «Най горитъ, видйо самъ Богъ хоче спрятати изъ села ту прокляту корчму». Ино докбла господарскихъ будынковъ поставали, щобы где нибудь огню не кинуло. Але вѣтру не было, то корчма горѣла, ажъ гудѣло. Всѣмъ прививалось, що тамъ пекло, бо такъ было, якъ бы въ томъ огнѣ чорты бѣгали и ругались между собою.

Корчма чисто погорѣла, ино ся яма лишила, где стояла корчма. На другій день войтъ послатъ присяжного до дѣдича, щобы ту яму засыпалъ, абы чія худоба не упала въ ту яму, бо то бы была дѣдичова вина и онъ мусѣлъ бы платити шкоду. На другій день присяжный пошелъ до дѣдича, росповѣлъ, що малъ отъ начальника приказано. Дѣлитъ выстлухалъ и присяжному сказалъ: «Скажи пану начальникови, щобы завтра пришолъ до мене». Присяжный подяковалъ и пойшолъ домой.

Приходитъ присяжный до Нестора и говоритъ: — Панъ дѣдичъ казали, щобы вы пришли завтра до нихъ: Несторъ ино ся засмѣялъ и отновѣлъ: «Та панови дѣдичови така сама дорога до мене, якъ и менѣ до него. Я вже у него былъ, коли менѣ было потребно, а якъ чого дѣдичъ потребуе, то най приде до мене. Онъ знае, где я жію, а якъ не знае, то най ся допытае».

Такъ переказалъ Несторъ до дѣдича. Дѣдичъ якъ то почулъ, ажъ зубами заскреготалъ въ злости, но въ душѣ подумалъ собѣ: «Съ тѣмъ хлопомъ ничого теперь не подѣлаю, бо его ничѣмъ не настрашишь, но я маю способъ, якъ ихъ всѣхъ, цѣлу громаду, научити розуму. Я имъ еще покажу, що не такъ легко тягатися съ паномъ, якъ они собѣ думаютъ. Я имъ покажу, якій панскіи параграфы, а якій хлопскіи».

Еще того дня приказалъ дѣдичъ своему кучерови зрыхтовати бричку, щобы поѣхати на друге село подивитися на корчму, що погорѣла. Пріѣхалъ дѣдичъ коло корчмы и не видитъ ничого, ино яму, где корчма стояла, бо все завалилось въ пивницу. Дѣдичъ приказалъ кучерови, щобы заѣхалъ къ громадской канцеляріи. Коли дѣдичъ войшолъ до громадской канцеляріи, то засталъ тамъ Нестора и радныхъ, якъ раховали громадскіи выдатки на новый домъ.

Несторъ и радны привитали дѣдича. Дѣдичъ отклонился, сѣлъ собѣ на крѣсло и зачалъ повѣдати: — Я переказувалъ прислжнымъ, щобы панъ начальникъ пришли до мене, але я получилъ отповѣдь отъ начальника, що если чого потребую, то могу придти самъ до начальника.

— Властиво, що такъ есть и такъ мае быти, — отвѣтилъ Несторъ. — Явъ що менѣ было потребно, то я ходилъ до пана дѣдича, а що панови дѣдичови потребно, то маете придти до мене.

— Дуже красно, пане начальникъ, я за то не гнѣваюся. Я тому пришолъ до васъ, що вы менѣ попередно говорили, що громада хоче купити мою корчму. Якъ видите, корчма погорѣла, то теперь я готовъ продати громадѣ тотъ пляцъ, где стояла корчма.

— То вже запозро, бо мы вже незадолго закончимо тотъ домъ и насъ не буде столько коштувати, сколько вы хотѣли за корчму. Пляцъ намъ отступилъ Данило Запоточный, а громада зато дастъ ему кавалокъ съ громадского пасовиска. Такъ мы ся погодили и всѣ задоволены, а вашого пляцу громадѣ не потребно, ино собѣ ту яму маете засыпати или обгородити, щобы-сте потомъ не мали съ громадою якой нибудь непотребной чепанины.

Дѣдичъ злобно усмехнулся и сказалъ: — Еще колись громада буде просити мене за тотъ пляцъ, и я вамъ тогда тоже скажу, що вже запоздно.

И съ тѣмъ отъѣхалъ дѣдичъ домой спокойно.

IV

А коло громадского дому робота робится, бо вся громада помагае. Люди довозятъ, чого потребно, а майстры приготовляютъ и кладутъ на свое мѣсто. На самы Покровы майстры отдали ключъ отъ готового дома. Домъ былъ великій, що близко того села и не было видно подобного, ино въ мѣстѣ. Въ домѣ были четыре великіи комнаты: одна комната на представленія, якій будутъ въ селѣ отграватися, друга на читальню, третья на клубъ для куренья, а четверта для малыхъ дѣтей, щобы мали где бавитися.

Въ недѣлю священникъ выголосилъ въ церкви людямъ, щобы всѣ собралися на другу недѣлю на посвященіе нового дома, и сказалъ, що заразъ по Службѣ пойдутъ съ процессіей изъ церкви къ дому.

Пришла та свята недѣленька, и людей полна церковь, що и помѣститися не могутъ въ серединѣ. По Службѣ всѣ люди вышли изъ церкви съ процессіей и зачали спѣвати въ походѣ «Пречистая Дѣво Мати». Народу полно всюда, бо цѣле село собралося, а еще изъ другихъ селъ поприходили и попріѣзжали подивитися на тое велике торжество.

Домъ былъ чудно украшенъ. Молоды хлопцѣ и дѣвчата въ субботу вечеромъ долго трудилися, щобы домъ украсити цвѣтами и лентами. Потомъ выробили изъ цвѣтовъ великіи литеры: «Домъ имени Михаила Качков-ского».

Священникъ посвятилъ домъ и сказалъ до людей проповѣдь, въ которой объяснилъ значеніе того Народного Дома: «Нашъ народъ длятого такій бѣдный и несчастный, що не мае науки. Его каждый ошукае, чи то на ярмаркѣ, чи где-нибудь при другомъ случаѣ. Нашъ народъ каждому легко повѣритъ, каждому дастъ себе обманути, бо мыслитъ, що то правда, если до него файно и лестно проговоритъ. Книжокъ наши люди не читаютъ, бо не умѣютъ, а о газетѣ многіи и не чули въ своемъ житью. Отнынѣ той домъ, та читальня Михаила Качковского вамъ очи отворитъ, ино всѣ ходѣтъ до той читальни, якъ молоды, такъ и стары. Въ томъ домѣ будете всѣ учитися и тогда переконаетесь сами, що наука приведе васъ до лучшой доли».

По проповѣди священника зачалася забава. Господи, чого тамъ не было. Якъ зачали господини сносити печены гуси, куры, качки и наветъ индиновъ, бо кажда хотѣла показатися передъ другими, то скоро столы были заполнены всякимъ яствіемъ. Даже на дворѣ уставлено столы, накрыты скатертями и всякими печенями и бѣлымъ хлѣбомъ. Всѣ ѣдятъ, одинъ другого припрошуе, одинъ другого цѣлуе, одинъ другому добра желае. Горѣлки нѣтъ, то каждый тверезый и при доброй памяти забавляется файно и спокойно.

Но забавѣ люди зачали вже росходитися. Несторъ задержалъ людей и попросилъ ихъ, щобы собралися всѣ на другу недѣлю въ томъ домѣ, бо буде собраніе для выбора старшины той читальни.

На другу недѣлю собралися всѣ люди, бо каждый цѣкавый знати, якъ то будутъ выбирати ту старшину. Еще такого въ селѣ не было, щобы люди выбирали яку нибудь другу старшину, кромѣ начальника громады и радныхъ. Несторъ росповѣлъ людямъ, якъ то дѣло повинно быти сдѣлано: «Насампередъ намъ треба выбрати предсѣдателя, то значитъ, що онъ буде якъ бы старша голова той читальни, а другого намъ треба выбрати писаря, щобы все записовалъ до книгъ, а третого треба кассира, щобы трималъ гроши, якіи будутъ приходити до читальни. Мы тутъ сами собѣ ухвалимо, по сколько будемо давати що мѣсяца на читальню».

Всѣ люди крикнули, що не треба выбирати предсѣдателя, бо Несторъ есть началышкомъ громады, то най буде и старшиной читальни, такъ само не треба выбирати ни писаря ни кассира, бо суть громадскіи. Несторъ людямъ снова объяснилъ, що громадское належитъ до цѣлой громады, а читальня то инакше, бо то належитъ лишь до членовъ читальни. «Я даю таку раду», говорилъ дальше Несторъ, «щобы за старшину читальни выбрати кого нибудь изъ молодшихъ, кто знае читати и писати, бо до такой работы найлучше пасуе молодому».

Такъ выбрано старшину читальни, писаря и кассира, якъ радилъ Несторъ. Заразъ ухвалили написати по книжки до Львова. На другій тыждень отбылося открытіе читальни и съ той поры що вечера въ читальнѣ собираются люди изъ цѣлого села и дуже пріятно проводятъ свой часъ. Газды и молоды, которы умѣютъ читати, читаютъ на голосъ, а тѣ, що не умѣютъ, слухаютъ.

Такъ минула зима и пришла Божа весна. Снѣги ся стопили, соненько освѣтило своими ясными лучами всю земленьку и обогрѣло ее отъ долгихъ холодовъ, жайворонокъ защебеталъ и вся природа ожила. Нема на свѣтѣ ничого красшого, якъ Божа весна. И наши газды зачали братися до роботы до святой земленьки, бо каждый мае все приготовлено до весняныхъ работъ. каждый хоче що, то нового показати, бо зимою въ читальнѣ богато всѣ довѣдалися изъ книжокъ якъ коло грунту треба робити, якъ и що сѣяти и садити, щобы человѣкъ малъ больше корысти и пожитку. Каждый переконался, що наура веде зо лѣпшого добробыту. Но якъ то кажутъ люди, лихо не спита, ино помежи людей ходитъ. Такъ и въ той громадѣ стался новый клопотъ, которого никто не ожидалъ. Одною дня повертаются газды вечеромъ съ поля и дивятся, коло громадского пасовиска вже повбиваны въ землю колики вздолжъ по-при дорогу и написано, що никому изъ села не вольно пускати худобу на пасовиско, бо то не есть громадске, ино панске. По цѣломъ селѣ якъ бы громъ ударилъ. Стары повѣдаютъ, що отколи запамятали, то щей ихъ дѣды и прадѣды говорили, що то громадске пасовиско. Що то ся стало, що теперь дѣдичъ бере то пасовиско?

Люди идутъ до Нестора и пытаются, що то все значитъ, на що дѣдичъ повбивалъ колики и громадѣ заперечилъ права пускати на пасовиско худобу. Несторъ, выслухавши, що ся стало, сказалъ: «Я даю приказъ цѣлой громадѣ тѣ колики повытягати и перекинута ему за рѣку, бо дѣдичъ не мае ніякого права до громадского. Я за то самъ отповѣмъ, а якъ що буде треба, то абы громада была готова робити, що я прикажу, абы всѣ мы разомъ робили, бо тутъ есть щось несправедливо».

Люди всѣ колики перекинули на другу сторону, на дѣдичову. На другой день дѣдичъ якъ ся довѣдалъ, що громада повытягала колики, бо начальникъ такій далъ, приказъ, заскаржилъ заразъ Нестора до суду. За пару дней пришло Несторови позванье, щобы ставился до суду на росправу. На означенный день Несторъ пошолъ пѣшкомг до мѣста и явился въ судѣ. Началася росправа. Судья началъ читати скаргу дѣдича. Говорилося тамъ, що панъ дѣдичгъ обгранпчилъ свои добра и свое пасовиско. Вже минуло 10 лѣтъ, якъ панъ дѣдичъ откупилъ отъ громады тое пасовиско, але панъ дѣдичъ былъ добрый для свопхъ людей и позволялъ имъ пускати худобу на пасовиско, но теперь отбнрае то пасовиско и хоче присоединити его до своего поля. Где были вбиты колики, мае идти нова рѣка. Панъ начальник, приказалъ громадѣ колики съ дѣдичовой земли повытягати и перекинути на другу сторону. Громада такъ сдѣлала. Своимъ поступкомъ панъ начальникъ нарушилъ право власности дѣдича.

Несторъ якъ то почулъ, ажъ ся стрясъ, но не сгратилъ своей отваги и повѣдае до судьи: «Прошу, пане судья, то не есть по справедливости, бо наша громада пасовпска не спродала и никто не подписувался на то. Панъ дѣдичъ говоритъ ложь».

Тутъ дѣдичъ вытягъ папѣръ, показалъ Несторови и сказалъ: «А вотъ дивѣтся, пане начальнику тутъ есть подписаный цѣлый громадскій урядъ, начальникъ громады и печать громадска».

Несторъ хотѣлъ прочитати, якій то были тамъ пописаны урядники, але дѣдичъ сховалъ, ино Несторъ печатку позналъ, що то была громадска, а якъ она на тотъ папѣръ зайшла, самъ себѣ не вѣрилъ.

Обернувшися до судьи Несторъ сказалъ: «Прошу, пане судья, я ніякого параграфа не нарушилъ, бо пасовиско есть громадске и такъ записано всюда на мапахъ, а тотъ паиѣръ, що панъ дѣдичг показуе, то я не вѣрю, щобы громадскій урядъ спродалъ безъ вѣдома цѣлой громады, бо самъ урядъ громадскій не мае права то робити. Я прошу назначити другій терминъ, щобы я могъ скликати всѣхъ начальниковъ, якіи были попередно, и всѣхъ радныхъ, они еще жіютъ, то тогда можно буде познати, кто тутъ правъ».

Судья приклонился къ заявленію Нестора и заявилъ, що выдастъ новый терминъ.

Надъ вечеромъ прішолъ Несторъ домой. Всѣ чекали, що ся стало на росвравѣ, и робота никого не бралася, бо всѣ ожидали прихода Нестора. Коли Несторъ вступилъ до хаты, то засталъ тамъ полно газдовъ. Онъ привитался со всѣми и сказалъ имъ: «Наше пасовиско запродане дѣдичови вже десятъ лѣтъ минуло, бо дѣдичъ мае паперы съ громадской печаткой, що ему громадскій урядъ подписался. Я печатку видѣлъ, но кто тамъ, подписанный, я не могъ побачити, бо дѣдичъ не показалъ».

Сильно взбурилися люди въ хатѣ и начали кричати: «Десятъ лѣтъ тому назадъ былъ за войта Никола Сапутъ, то видно, онъ запродалъ наше пасовиско дѣдичови. Мы его забьемо, якъ собаку, такого здрадника, онъ насъ обѣдилъ и нашу худѣбку».

-— Будьте спокойны — сказалъ Несторъ: — я то все вывѣдаю и переконаюся, кто тутъ насъ здрадилъ. Може часами Николай даже ничего о томъ не знае, бо то человѣкъ неграмотный. Часами могъ Николай печатку прибити, а не зналъ на що. Будьте лишь спокойны, то помалу вся правда выйде наверхъ.

Всѣ послухали рады Нестора, бо его любили и слухали. На другій день вечеромъ Несторъ приказалъ закликати до канцеляріи газду, который былъ попередно за войта и тѣхъ всѣхъ, що были съ нимъ урядниками. Всѣ посходилися до канцеляріи. Тогда Несторъ обернулся до того, що былъ войтомъ, и спросилъ: — Слухайте, Василій, вы были въ нашей громадѣ осемь лѣтъ за войта, чи вы за тотъ часъ не мали съ нашимъ дѣдичомъ якого розговору о пасовиско?

— Я щиро присягну передъ цѣлой громадой и передъ Богомъ, що съ дѣдичомъ я не лишь не говорилъ за пасовиско, но и наветъ близко съ нимъ николи не былъ. Видѣти его видѣлъ-емъ, но близко него николи не былъ и печатки никому не давалъ. Я печатку все трималъ под замкомъ.

— Дуже добре, — отповѣлъ на то Несторъ. — Теперь всѣ ся подпишите и, якъ колись приде завозванье изъ суда, то абы-сьте каждый были до того приготовлены, бо теперь справа велика, а мы маемо за свое добро постояти, бо якъ не постоимо, то дѣдичъ возьме наше пасовиско.

— Та мы всѣ за то стоимо, хотя би и на бой пришло чи до арешту, то мы всъ идемо, намъ арештъ не страшный, але своего не дамо.

-— Добре, можете теперь идти домой.

На другій день вечеромъ снова Несторъ приказалъ присяжному прикликати того, що былъ за войта передъ Василіемъ, и всѣхъ радныхъ, що были разомъ съ нимъ. Такъ само и до нихъ звернулся Несторъ и спросилъ: — Слухайте-но, Николай, якъ вы были за войта въ нашей громадѣ, чи не мали вы коли якой нибудь розмовы съ нашимъ дѣдичомъ.

— Николи а николи я не былъ съ нимъ на розмовѣ, но одного разу мы пришли до хаты полудновати, бо тогда майстры у мене будовали шопу на возы, и сѣли мы до стола, ажъ тутъ дивимося — заѣхала передъ мою хату карета, а въ каретѣ нашъ дѣдичъ. Дивимося, а дѣдичъ вже и до хаты нришолъ. Мы его привитали, я ему подалъ столецъ, щобы сѣлъ, онъ собѣ сѣлъ и вытягае паперъ, якъ бы якій контрактъ и до мене повѣдае: «Пане начальникъ, то письмо пришло до мене изъ староства, що я маю ся под-писати и вы маете прибити печатку громадску». Я пытаюся, що то такого, що я маю подписоватися и еще печатку громадску прибивати. Дѣдичъ отвѣтилъ: «Той паперъ пришолъ отъ староства, чи я позволю въ своей рѣкѣ людямъ конопли мочити, то я позволяю, а вы, якъ начальникъ громады, маете подписатися, що ваше село належитъ до мене». Я собѣ подумадъ: «Вотъ нашъ дѣдичъ добрый, що людямъ позволяе конопли въ своей рѣкѣ мочити». Такъ на томъ я зробилъ крестикъ и прибилъ печатку, бо сами знаете, що читати ни писати не вмѣю — перше люде не были такъ учены, якъ нынѣ. На тое я маю два свѣдки — тѣ майстры, що будовали шопу у мене.

— А знаете, якъ называются тѣ майстры? — спросилъ Несторъ.

— Почему бы нѣтъ, та то съ другого села: одинъ Иванъ Точило, а другій Стефанъ Корба. Они еще жіюгъ.

Несторъ записалъ собѣ ихъ имена и повѣдае: «Теперь вже нема ничого страшного для громады. Я вынайшолъ, що то дѣдичъ фальшиво собѣ зробилъ контрактъ. Якъ прійде колись терминъ идти до суду, то абы-сьте всѣ, якъ одинъ, были приготовлены.

— Мы всегда готовы, пане начальникъ! — отповѣли газды и пошли домой.

Несторъ вже спокойнѣйше отдохнулъ, бо вже мае, чѣмъ представитися передъ судомъ, якъ его покличутъ на терминъ. Въ сами жнива, що найболыпе роботы въ полѣ, приходитъ изъ суда возванье ставитися на терминъ. Дѣдичъ такъ нарочно постарался сдѣлати, щобы терминъ припалъ на таку пору, бо думалъ, що никто роботы въ полѣ не покине и на терминъ изъ громады никто не прійде.

Але не такъ ся стало, якъ дѣдичъ обчислилъ. Несторъ, якъ досталъ возванье ставитися на терминъ, заразъ приказалъ, абы всѣ были на той день собраны и щобы закликати тѣхъ двухъ майстровъ изъ другого села. Всѣ мали собратися въ означенный день коло канцеляріи, откуда разомъ поѣдутъ на судъ. Пришолъ тотъ день, Несторъ приходитъ до канцеляріи, дивится, а тутъ столько фѣръ и столько людей, якъ бы якій ярмарокъ. Были всѣ : и тѣ, що были войтами, и тѣ, що были радными, а и оба майстры изъ другого села.

Пріѣхали передъ судъ. Тутъ Несторъ подѣлилъ всѣхъ на кляссы: перша клясса — Несторъ самъ и всѣ радны, що съ нимъ были въ урядѣ; друга клясса — топ, господарь, що былъ войтомъ передъ Несторомъ, и его радны; третья клясса — то вже тотъ третій войтъ и его радны. На счастье всѣ были въ живыхъ и до суду пришли такъ, якъ колись были въ урядѣ. Якъ войшли до суду, то саля была наполнена народомъ. Дѣдичъ, якъ побачилъ столько хлоповъ, то ажъ ему волосье стало на головѣ, бо самъ не зналъ, чого они всѣ пришли.

Зачалася росправа. Судья сказалъ, щобы дѣдичъ подалъ ему тотъ контракгъ, на которомъ громадскій урядъ подписался. Дѣдичъ подалъ свой паперъ, но несмѣло, и видно было, якъ руки ему тряслися. Судья звернулся до людей и сказалъ, що найперше буде росправа того начальника, который есть теперь въ урядѣ.

Напередъ выступилъ Несторъ и тѣ радны, що были въ урядѣ разомъ съ нимъ.

Судья звернулся до дѣдича и, показуючи на людей, спросилъ: «Тотъ началышкъ и тѣ радны спродали вамъ громадске пасовиско?»

— Нѣтъ, не тѣ, — отвѣтилъ дѣдичъ.

Судья приказалъ имъ отстутити въ сторону, а напередъ вызвалъ тѣхъ, що были въ урядѣ передъ Несторомъ, и снова спытался дѣдича, чи тѣ продали ему пасовииско.

— Нѣтъ не тъ, — былъ отвѣтъ дѣдича.

Наконецъ выступила напередъ третья клясса, и судья пытаеся дѣдича: «Чи тотъ начальникъ и тѣ радны продали вамъ пасовиско?»

— Такъ, прошу свѣтлого суда, — отвѣтилъ дѣдичъ.

Судья звертаеся до Николая и пытаеся: «То вы, будучи начальникомъ громады, запродали пану дѣдичу громадске пасовиско?»

— Нѣтъ, прошу ясного суду, то не есть правда.

— Но тутъ есть ваша подпись и громадска печатка. Кто же то все сюда поставилъ?

— Прошу свѣтлого суду, дайте менѣ то объяснити. Я съ паномъ дѣдичомъ не малъ николи ничого до дѣла, но одного разу я пришолъ до хаты на полудне съ двома майстрами, которы у мене будовали шопу. Мы ино зачали полудновати, якъ панъ дѣдичъ пріѣхалъ каретой на мое подворье. Дивимося, а панъ дѣдичъ входитъ въ хату и говоритъ: «Я пріѣхалъ, пане начальнику, щобы вы ся подписали и прибили печатку». Конечно, я заразъ пытаюся, на що я маюся подписовати и прибивати печатку. На то дѣдичъ сказалъ: «Дивѣтсл, тутъ пришло отъ староства, чи я позволяю въ своей рѣкѣ конопли людямъ мочити» (а того року не вольно было людямъ конопли въ рѣкѣ мочити, бо у насъ была слабость). И говоритъ дальше дѣдичъ, що онъ позволяе, и я маюся тамъ на то подписати. На томъ паперѣ я ничого не порозумѣлъ, бо я читати не умѣю, но я повѣрилъ въ слова пана дѣдича и зробилъ на паперѣ; крестикъ и прибилъ печатку, но за пасовиско или за продажу не было ни слова, и на то я маю свѣдковъ.

Въ часѣ того переслуху дѣдичъ мѣнился на лицѣ — то червонѣлъ, то блѣднѣлъ. Судья прикликалъ еще свѣдковъ, тѣхъ майстровъ изъ другого села, которы то само сказали, що и Николай.

Тогда судья звернулся до дѣдича и говоритъ: «Вы, пане дѣдичъ, совер шили криминальный поступокъ и еще осмѣлилися подати справу до суду. Ваша справа програна! Йдѣтъ собѣ съ паномъ Богомъ до дому!

Тутъ выступплъ Несторъ и говоритъ: «Прошу пана судью, я маю еще просьбу, я хотѣлъ бы знати, кто намъ заплатитъ за нынѣшній день, що мы стратили въ сами жнива?»

— Богъ вамъ заплатитъ, — отповѣлъ, усмѣхаючися, судья.

— Мы не хочемо чекати, пане судья, закѣмъ намъ Богъ заплатитъ за пана дѣдича, мы хочемо, щобы намъ панъ дѣдичъ теперь за тотъ день, що черезъ него мы стратили, заплатилъ, бо якъ нѣтъ, то мы подаемо справу на другій судъ.

Дѣдичъ дивится, що тутъ справа начинае принимати совсѣмъ неприятный оборотъ, и переборовши свой гнѣвъ, звернулся до Нестора и спросилъ: «А сколько вы пораховали бы собѣ за нынѣшній день?»

— Для самотного по 4 короны, а кто съ возомъ и коньми, то по 10 коронъ.

— Будьте спокойны, — отвѣтнлъ дѣдичъ: — я вамъ то заплачу, бо не хочу съ вами тягатися больше по судахъ.

— Дуже добре, — отвѣилъ Несторъ: — мы будемо довольны, если намъ панъ дѣдичъ или тутъ заплатитъ или подпишется тутъ въ судѣ, що то намъ заплатитъ.

Дѣдичъ въ судѣ подписался, що заплатитъ всѣмъ селянамъ за день такъ, якъ сказалъ Несторъ. Съ тѣмъ люди поѣхали домой. Въ селѣ между тѣмъ нетерпеливо всѣ чекали, бо каждый хотѣлъ знати, чѣмъ окончился процессъ громады съ дѣдичомъ.

Несторъ оповѣлъ народу, що пасовиско якъ было громадске, такъ и останется, бо Николаи совсѣмъ невиноватый. Весь народъ дуже ся тѣшилъ тѣмъ и всѣ хвалили Нестора, бо якъ бы не Несторъ, то такой бы дѣдичъ забралъ пасовиско собѣ. Кто иншій въ цѣлой громадѣ отважился бы выступити до такого процессу съ дѣдичомъ?

V

Въ домѣ самого Нестора не было весело. Дѣтей у него не было много — ино два сыны. Старшій назывался Стефанъ, а молодшій Петро. Стефанъ еще съ маленьку былъ пустый, хотя неразъ Несторъ и добре выбилъ его, но то не помогало. Бывало выйде на улицу бавитися, то все когось ударитъ: тому голову каменемъ розобье, другому пальцы покусае. Все была якась новина, Петро снова былъ инакшой натуры. Якъ выйде бавитися меже дѣтей, то спокойно ся бавитъ, ни съ кѣмъ ся не передирае, и що бы малъ съ собою, то пороздае другимъ дѣтямъ. Петра за то всѣ любили, и якъ вышолъ бавитися, всѣ къ нему горнулися. А Стефанъ якъ выйде меже дѣтей бавитися, то всѣ отъ него втѣкаютъ.

Неразъ говорилъ Несторъ до своей жены: «Я не сподѣюся, щобы мы мали съ нашого Стефана потѣху. Петро то дуже спокойный и щирый, такъ що и ему не буде добре въ житью, а со Стефаномъ то я самъ не знаю, що робити. Учится добре, но великій збыточникъ. Кобы ино школу въ селѣ скончилъ, то дамъ его дальше до мѣста, то може тамъ его научатъ якого розуму.»

А жена Несторова бывало защищала своего Стефания: «Слухай-но, Несторъ, молоде, то буйне. Выросте большій, то буде лучшій, бо всѣ дѣти цусты, якъ еще малы.»

— А где тамъ, —- отвѣчае Несторъ: — доброго еще съ маленьку можно познати.

Якъ Стефанъ окончилъ сельску школу, Несторъ отвѣзъ его до Бучача до дальшой науки. Запровадилъ Стефана до добрыхъ людей на станцію и наповѣлъ той хозяйкѣ, щобы мала добрый надзоръ за нимъ, бо то еще

молодый, то ему буде скучно за домомъ и за роднымъ селомъ.

Такъ остался Стефанъ въ Бучачѣ. За пару недѣлъ онъ зналъ уже цѣлый Бучачъ — всѣ дороги и всѣ закутки. А все пише до тата: присылайте гроши, бо менѣ треба то на нитки, то на зошиты.

Такъ минулся одинъ годъ, и Стефанъ пріѣхалѣ на вакаціи. Родичи втѣшилися, бо сынокъ здоровый и хорошо одѣтый. Но ничого не поможе зробити, ино собѣ ходитъ по садку, или по поляхъ гуляе. Несторъ ничого не говоритъ, ино думае: «Кобы ино добре ся училъ, то все буде добре».

Быстро миналося время. Роки за роками убѣгали, и вже Стефанови минуло 19 лѣтъ, вже скоро долженъ окончити гимназію. Одного разу Несторъ получилъ письмо изъ Бучача отъ самого директора. Директоръ писалъ: «Пане Несторъ, що съ Вашимъ сыномъ робити? Съ початку учился дуже добре, а теперь цѣлковито ся попсулъ, вже другой годъ стоитъ въ одной кляссѣ, а въ тому еще мѣщане скаржатся менѣ на него, що онъ не добре собѣ поступае. Если онъ ся не поправитъ, то я выжену его изъ школы. Шкода лишь Вашего труда, що Вы на него столько вытратили».

Несторъ прочиталъ то письмо и засумовался: «Я вже столько наложилъ на него и хочу поставити его на человѣка, щобы такъ тяжко не гарувалъ на грунтѣ, а тутъ выходитъ, що изъ того ничего не буде».

Но не было другого выхода. Собрался Несторъ еще того самого дня и поѣхалъ до Бучача. Вечеромъ пріѣхалъ на квартиру до той хозяйки, где жилъ его Стефанъ. Дивится, а тамъ якійсь два ученики сидятъ за книжками, бо были также тамъ на станціи, но Стефана нигде не видно.

— Где мой Стефанъ, що я его не бачу ? — говоритъ онъ до хозяйки: — може вже спитъ?

— Та где спитъ? — отвѣчае хозяйка: — може где надъ ранкомъ приде. И то що вечера такъ робитъ.

— И вы ему такъ позволяете робити?

— А щожъ мене то обходитъ? Онъ менѣ не робитъ ніякой галабурды, самъ свою комнату мае, а вы менѣ рихтельно платите, то я не маю до него ніякого права.

Несторъ чекае. Вже девята година выбила, тѣ два ученики вже пошли спати, а Стефана нема. Хозяйка тоже вже собирается спати и говоритъ до Нестора : — Вы на него не чекайте, ино возъ съ коньми дайте подъ шопу, а сами йдѣтъ до его комнаты и лягайте спати. Стефанъ въ ночи прійде.

Несторъ такъ и зробилъ. Запровадилъ кони подъ шопу, далъ имъ ѣсти, а самъ пойшолъ до горы до комнаты, розобрался и чекае на Стефана. Вже на ратушѣ выбила одиннадцата година, а Стефана нема. Дивится Несторъ на столикъ, а тамъ письмо лежитъ. Зачалъ читати, а то письмо отъ якойсь дѣвчины. Несторъ ино головою покрутилъ и думае: «Где жъ ему буде наука въ головѣ, коли ему вже дѣвки въ головѣ?»

Выбила друга година по полночи. Несторъ слухае и чуе, якъ ктось иде тихонько до горы до комнаты. За хвилю отворилися двери и въ комнату вошолъ Стефанъ. Якъ побачилъ тата, щось по-нѣмецки заклялъ. Несторъ ино запамяталъ собѣ два слова «шварцъ Юръ«, а больше не могъ зрозумѣти.

Дивится Несторъ на своего сына, а у него око сильно подбите. И пытаеся сына: — Где жъ ты былъ? — така поздня пора, а ты еще съ такимъ подбитымъ окомъ вертаешься? Що ты робишь, що ты собѣ гадаешь?

— Я былъ у своего товарища на имешшахъ, а повертался я черезъ садъ, щобы было близше до дому, и ударился въ темнотѣ о якусь гиляку.

Несторъ подумалъ, що и такъ може быти, и ничого больше не говоритъ. Съ тѣмъ полягали спати. Сынъ скоро уснулъ, а Несторъ не спитъ, ино иде въ головѣ гадка за гадкой, що то съ того буде.

Врано хозяйка зазвонила, щобы вставати на снѣданье, но Стефанъ спитъ. Несторъ зачалъ его будити: — Вставай, бо вже на снѣданокъ кличутъ.

— То вы вставайте, якъ хочете, а я нынѣ до школы не иду.

Несторъ дивится и самъ думае, що такой до школы не може идти, бо око запухло, навѣтъ на него не виритъ. Собрался Несторъ и сышолъ внизъ сумный. Хозяйка привитала его и пытаеся: — Якъ ея вамъ спало?

— Я цѣлу ночь не спалъ, ока не зажмурилъ, шо думками перебылъ ту ночь.

Ино то сказалъ Несторъ, а тутъ до хаты приходитъ полиціантг и пытае, чи есть тутъ на квартирѣ студенгъ такій и такій.

Хозяйка ответила, що есть и, показуючи на Нестора сказала: «А той чеяовѣкъ есть его отецъ».

— А на що вамъ Стефана ? — пытае Несторъ.

— Та той ночи жиды хотѣли его злапати, бо заходилъ до ихъ наймички. Вже пару разъ на него засѣдали, але не могли злапати, а той ночи злапали, но онъ ея имъ выдеръ и втѣкъ, ино одному жидови дуже голову каменемъ розбилъ. Вже былъ у него докторъ, а може и до шпиталю возьмутъ.

Несторъ выйшолъ нагору до Стефана и повѣдае: — Где-жъ ты былъ въ ночи, що ту полидіантъ пришолъ по тебе, говоритъ, що ты жидови голову каменемъ розбилъ?

Стефанъ, якъ то почулъ, зачалъ трястися отъ страху.

— Не бойся, — говоритъ ему Несторъ: — ино менѣ скажи всю правду, скажи менѣ, якъ то ся стало.

Радъ-нерадъ росповѣлъ Стефанъ все своему татови. Несторъ съ того ажъ заплакалъ и проговорилъ: «Видишь, сыну, я тебе хочу поставити на порядного человѣка, а ты мене завчасу хочешь до гробу загнати. Ты менѣ мою честь отбираешь. Я цѣле село научилъ розуму и порядку, а тебе не годенъ научити. Та-жъ я богато дѣтей не маю, ино васъ двохъ и на васъ всю надѣю покладаю».

— Тату, я вже не буду, я вже ся поправлю, ино мене изъ той бѣды выбавьте, бо якъ нѣтъ, то я собѣ смерть зроблю.

— Що ты, сыну, говоришь? Я тя изъ того выбавлю, ино абы ты ся поправилъ.

— Поправлюся, тату, — сказалъ Стефанъ и началъ плакати и тата по рукахъ цѣловати.Несторъ зійшолъ на долину и повѣдае до полиціанта: «Ходѣтъ, пойдемо оба до начальника, бо Стефанъ не може идти, бо сильно хорый».

— Но, я не могу его лишити, бо менѣ начальникъ приказалъ, щобы я и его привелъ.

— То ничого, що начальникъ казалъ его привести, — отвѣтилъ Несторъ. — Я его тато и я за него могу заступитися, бо и такъ оно безъ мене ке обойдеся.

— Ну, то ходѣтъ вы! — согласился полиціантъ.

Пришли въ канцелярію и полиціантъ представилъ Нестора, що онъ есть отцомъ того ученика. Начальницъ зачалъ Нестору говорити, що теперь буде много клопоту, бо жиды напастны и будутъ ся своего допоминати. Они приходили еще въ ночи на квартиру начальника, щобы послалъ жандарма по Несторового сына, но начальникъ отложилъ все до рана и послалъ не жандарма, а полиціанта, щобы привелъ сына до канцеляріи.

— Що-жъ я маю теперь съ тѣмъ робити? — спытался Несторъ.

— Нема що иного робити, только мусите того жида дома загодити, бо якъ пойде справа до суду, то васъ буде много коштувати, и сына изъ школы проженутъ. Я прикличу того жида до канцеляріи и тутъ ся погодите.

Начальникъ послалъ полиціанта, щобы прикликалъ того жида до канцеляріи. Приходитъ полиціантъ до жида, а жидъ лежитъ въ лѣжку слабый, голова въ бандажахъ и въ подушкахъ. «Вставай, Срулю», крикнулъ полиціантъ, «ходи до канцеляріи, бо тебе начальникъ кличутъ». — «Ну, ну, я не годенъ вже вставати, я буду вмирати, скажѣтъ пану начальнику, щобы они пришли до мене», отвѣтилъ жидъ.

Съ тѣмъ вернулся полиціантъ и разсказалъ все начальнику.

— Видите, то есть жидовска напасть, — говоритъ начальникъ до Нестора: — ходѣмъ, перейдемося до него, то и такъ не далеко.

Приходятъ они до дому того жида, и видятъ, що жидъ лежитъ слабый и стоне отъ болю. Зачалися пытатн его, що съ нимъ случилося. Жидъ росповѣлъ все, якъ они съ братомъ засѣлись на студента, якъ его схватили, по студентъ ударилъ его, т. е. Сруля, по головѣ каменемъ и утѣкъ, лишь братъ далъ, ему разъ межи очи. Дальше сказалъ и то, що тотъ студентъ гагубилч. шапку, на которой есть написано, якъ онъ ся называе, где мешкае и до которой клясы ходитъ.

— А ты маешь ту шапку? — пытаеся начальникъ.

— А чому бы я не малъ той шапки, я по той шапкѣ дознался, що то за одинъ, теперь я его добре научу.

— Знаешь, Срулю, — сказалъ начальникъ: — мы пришли до тебе, щобы то погодити. Сей человѣкъ то отецъ того студента.

—- Ну, ну, я буду годитися, най менѣ дадутъ сотку, и буде спокой, а якъ нѣтъ, то я подаю до суду и его возьмугъ до криминалу. Кошта менѣ мусятъ и такъ вернути, бо они его тато, а якъ менѣ дадутъ сотку, то никто не буде ничого знати и все буде «ша».

Несторъ подумалъ, що такой правда и що лучше и для него самого, якъ отца и начальника громады, щобы то все было улажено безъ великого розголосу. Длятого заплатилъ жиду сотку, а жидъ. ему подписался, що все заспокоено, и отдалъ шапку. Съ тѣмъ и розійшлись.

Несторъ вернулся на кйартиру къ сыну, отдалъ,ему шапку и сказалъ: — Я за ту шапку заплатилъ сто ринскихъ, но отнынѣ, якъ ты ся не поправишь, то я выре.чуся тебе що ты мой сынъ.

Послѣ того Несторъ пошолъ видѣтися съ директоромъ гимназіи. Директоръ принялъ его дуже файшо, бо зналъ его, що то за человѣкъ, и зачали оба розмовляти.

— Знаете, я бы его давно вже прогналъ изъ школы, але васъ добре знаю, то еще терплю, — сказалъ директоръ. — Съ початку дуже добре учился, а теперь, то я самъ не знаю, що ему ся стало. И нынѣ его не было въ школѣ...

— Нынѣ, господинъ директоръ, прошу ему простити, — сказалъ Несторъ: — вчера вечеромъ я пріѣхалъ до него, то коли почулъ нагорѣ, що и говорю съ хозяйкой, зачалъ бѣгти сгоры сходами и упалъ такъ, що собѣ око добре подбилъ.

— Та кобы то лишь нынѣ разъ, но я маю съ нимъ згрызоту постоянно. Вже два роки въ одной клясѣ сидитъ. Я еще почекаю якій часъ, но якъ онъ ся не поправитъ, то такой изъ школы прожену.

Несторъ попросилъ директора, щобы не поступалъ остро противъ сына, и такъ простился съ нимъ.

Съ тѣмъ вернулся Несторъ домой, до села. На лицѣ сумный и блѣдый, якъ бы по великой хворотѣ всталъ съ лѣжка. Жена пытаеся: — А тобѣ що такого? Чи ты хорый, чи може нашъ Стефанъ хорый?

Несторъ росповѣлъ женѣ, яку онъ малъ радость, якъ сына зобачилъ,

и росповѣлъ все безъ утайки.

Жена начала плакати и говорити: «Я тобѣ казала, що най буде дома, а то въ чужомъ мѣстѣ никого ся не боитъ, що хоче, то робитъ, а ты за него плати. Дивися, Петро вже твою роботу заступае. Съ него буде господарь, а съ такихъ, якъ Стефанъ, то научатся лишь лѣнивства и людей дурити. Перше не было ніякихъ студентовъ, то народъ спокойно жилъ. Хотя и панщину робили, але ся любили, а нынѣ що хата, то партія. Въ нашемъ селѣ еще спокойно, бо тебе слухаютъ, но чекай, що дальше буде, якъ выйдугъ изъ школы студенты.

— Слухай-но, Татъяно, — сказалъ Несторъ: — я бы не хотѣлъ быти ворогомъ собѣ, ни своимъ дѣтямъ. Сама можешь порозумѣти, що было бы файно, якъ бы мы своего сына на щось выучили. Чи то всегда лишь панскіи сыны маютъ быта учены, а хлопскіи нѣтъ?

— Панского и цапа научатъ, а хлопского сына, хотя и доброго, то не хотятъ, — отвѣтала Татьяна. — Хотя бы и платилъ добры гроши, то такой ему не покажутъ праврвой дороги. А который ся научитъ, то часто стыдаеся своего роду, и тоже изъ него нѣтъ ніякой пользы. Нынѣ правды не любягъ, и хлопскому сыну, который бы хотѣлъ постояти за правдой, не дадутъ житья, не дадутъ доброй посады, и муситъ ся имъ покорити. Нынѣ всюда лишь брехня мае голосъ.

— То такъ долго не буде, и правда всегда выйде наверхъ.

— Чекай, псе, закѣмъ кобыла здохне, то и самъ сгинешь, — сказала Татьяна.

VI

У Нестора дальше господарка провадится, якъ и попередно, ино все ему на головѣ Стефанъ. Ажъ тутъ за пару недѣль приходитъ Стефанъ изъ мѣста съ своими пакунками. Несторъ заразъ понялъ, що то значитъ: — Що ся съ тобою стало? Чому ты ся не училъ? Я столько грошей на тебе наложилъ, щобы изъ тебе былъ порядный человѣкъ...

— Изъ мене и такъ буде порядный человѣкъ, — отвѣтилъ Стефанъ. — Я паномъ не хочу быти.

— Та я вже вижу, що ты паномъ не хочешь быти, то теперь мусишь працювати, якъ я працюю, бо на селѣ даромъ хлѣба не ѣдягъ.

Петро вже зналъ, якъ коло грунту и коло господарки робити, а Стефанъ ничого не зналъ, бо свои лѣта въ школѣ перебылъ, а навѣть охоты не мае коло господарки робити, ино черезъ мусъ робитъ изъ боязни, щобы тато не прогналъ изъ хаты. Часами зайде до читальни, но ино подивится на людей сгоры, бо ему въ читальнѣ не подобалось все, що русске. Возьме книжку до рукъ, перегляне и говоритъ до людей: «То кацапска старомодна книжка, она теперь ничого не вартуе. Намъ треба теперь новыхъ книжокъ, бо мы украинцѣ, а не москали.

— Слухай-но, Стефане, — отвѣтилъ ему однажды молодый иредсѣдатель читальны: — а чогожъ мы мали бы называтися украинцами або москалями, кож наша земля ни не Украина ни не Москва? Наша земля Галичина, и мы галицкій русскій народъ. А Украина то есть такій кавалокъ земли въ Россіи.

— Вы менѣ того не повѣдайте, — отвѣчае Стефанъ: — я лучше знаю, бо я учился въ школахъ. А що вы? где вы учится? Вы то знаете, що васъ мой тато научилъ, а онъ самъ ничого не знае, бо нигде въ школахъ не былъ.

Всѣ затихли, ино ся одипъ старшій вже человѣкъ отозвалъ: «Та Стефанъ може быти, що знае лучше, бо былъ въ школахъ, а изъ насъ никто до школъ до мѣста не ходилъ».

—Нѣтъ, онъ запроданецъ, такій ляшокъ! — крикнули голосы.

Несторъ якъ ся о томъ дозналъ, зачалъ сильно кричати на Стефана: «Якъ ты менѣ будешь тутъ якусь Украину закладати, то я прожену тя не лишь изъ дому, но и изъ самого села... Иди собѣ на ту Украину!»

Стефанъ видѣлъ, що со старымъ татомъ ничого не годенъ подѣлати и далъ спокой, ино собѣ помыслилъ: «Кобы лишь я оженился, а ты менѣ половину маетку записалъ, то я потомъ тебе вырыхтую, старый кацапе».

Стефанъ взялся до роботы и робитъ съ Петромъ на грунтѣ такъ, що часами старый Несторъ тѣшится и думае про себе: «Изъ него еще буде добрый господарь; та наука, що мае, то ему пригодится и на господарствѣ».

Такъ минуло пару дѣтъ. Стефанъ вже выросъ до своихъ лѣгъ, вже пора ему женитися. Одного разу Несторъ говоритъ ему: — Бери, сыну, и женися, пока я еще жію.

— Та я вже такой о томъ думаю, ино боюся вамъ сказати.

— То, сыну, нема чого боятися, ни встыдатися, бо такъ было и такъ буде, ино собѣ поглядай доброй девчины.

— Я вже собѣ выбралъ девчину на другомъ селѣ.

— То еще лучше... а чья она?

— Вы певно знаете ея тата — называеся Микола Сокира.

— Дуже добре его знаю, — отвѣчае Несторъ: — порядный господарь, ино мае смолу въ рукахъ, але то ничого, ино абы Олена была добра, бо ты съ Миколой не будешь жити, ино съ Оленой.

Стефанъ пойшолъ въ старости на друге село до Олены. Микола Сокира сказалъ Стефанови, що все буде добре, ино онъ хоче передъ тѣмъ видатися съ его татомъ. Стефанъ вернулся домой и росповѣлъ Нестору о томъ, що сказалъ ему Микола. На другій день Несторъ поѣхалъ до Миколы. Микола встрѣтилъ его дуже гостепріимно и сказалъ: — Ващъ сынъ хоче женитися съ моей Оленой. Я дуже радъ, щобы мы были собѣ сватами, але я бы радъ знати, що вы даете своему сынови.

— А що маю давати ему? Я не маю, ино два сыны, то той маетокъ, що я маю, приде на обыдвохъ по половинѣ.

— У мене также нема богато дѣтей, ино трое, — сказалъ Микола: — то я также подѣлю ихъ по ровной части.

За три недели отбылася свадьба, и Стефанъ припровадилъ въ домъ невѣсту. Несторъ и Несторова жена тѣшатся, що маютъ добру невѣсту. Всю роботу знае, сама все поробитъ, а до старой Татьяны говоритъ: «Вы сидѣтъ и отпочнѣтъ собѣ, а я то и сама зроблю!»

Одного разу Стефанъ повѣдае до Нестора: — Слухайте, тату, що я вамъ маю сказати — чи вы мене послухаете, чи нѣтъ?

— То скажи, якъ що доброго, то чому бы я не послухалъ.

— Я бы хотѣлъ, щобы вы менѣ половину грунту записали. Видите сами: я роблю и моя жена, робитъ, а Петро якъ ея колись оженитъ, то такъ само половину достане. Якъ насъ теперь не подѣлите, то на мене буде кривда, бо мы съ женой робимо, а Петро лишь одинъ.

Слудай-но, Стефане, на тебе, не буде кривды, бо ты и такъ мало еще робишь. на грунтѣ. Я тебе посылалъ до школы, и то мене коштовало столько, що за тѣ гроши найменьше пять морговъ поля можно бы прикупити, а Петро цѣлый часъ робилъ на грунтѣ. Но Петро на то ничого не говоритъ, а,ты съ женой лишь пару недѣль поробилъ и уже о кривдѣ говоришь. Нѣтъ, я тебе не послухаю, и того не зроблю. Петро, щобы и нынѣ хотѣлъ ся женити, то треба ему хату побудовати и будынки, бо на одномъ обійстью не будете оба сидѣти, а якъ буду умирати, то оба маете по половинѣ найменыпу рѣчь. Я васъ такъ подѣлю, що ни Петро ни ты не будете мати кривды.

По той бесѣдѣ съ татомъ Стефанъ сталъ инакшимъ. Вже такъ щиро не робитъ, якъ перше. Якъ ѣде куда, то мало-що коней не позапалюе. Все робитъ якъ бы за напасть.

Одного дня Несторъ вернулся изъ канцеляріи сумный и дуже слабый.

—Чого ты такій сумный нынѣ? — пытаеся его Татьяна.

— Я дуже слабый, но самъ не знаю, що менѣ есть. Постели лѣжко, бо я хочу лягати.

Татьяна постелила лѣжко и зачала плаката, бо Несторъ дѣйствительно былъ дуже слабый. Заразъ закликала Петра и сказала ему, щобы ѣхалъ до доктора. Петро хутко ирирыхтовалъ возъ и поѣхалъ до мѣста. Пріѣхалъ докторъ, оглянулъ Нестора и ино головою покрутилъ. Сказалъ, що слабость есть дуже опасна, бо у Нестора слабе сердце, и черезъ то смерть може наступити въ кажду хвилю. Еще далъ ему якого-то лѣкарства и собѣ поѣхалъ обратно.

—Татьяно, — отозвался слабымъ голосомъ Несторъ: — я чуюся дуже слабымъ. Прикличь коморника, бо я хочу маетокъ подѣлити на сыновъ и на тебе — я не хочу, щобы вы мали сварку изъ-за. того по моей смерти.

Прикликали коморника и передъ нимъ Несторъ отозвался до своей жены: «Слухай, Татъяно, я чую, що менѣ ся треба съ тѣмъ свѣтомъ розставати. Той маетокъ, що мы маемо, то есть твой и мой. Мы еще сами много придбали. Если бы я померъ, то все лишаю на тебе, а ты маешь на другой половинѣ Петрови поставити хату и будынки такій сами, якъ мы маемо, абы Петро малъ где сидѣти, якъ ся оженитъ. Ты маешь тотъ весь маетокъ тримати при собѣ, доки будешь жити, а по твоей смерти то мае быти половина на Стефана и половина на Петра. И то все мае быти по половинѣ: поле, худоба и кажда рѣчь, яка ино есть. А они маютъ тебе шановати и слухати. Если бы они тебе на старости не хотѣли шановати, то ты маешь право ихъ отъ того маетку отлучити и маетокъ дата, кому хочешь».

Стефанъ, якъ то почулъ, ажъ зубами заскреготалъ изъ злости, що тато ему теперь ничого не записал. А Петро ничого не говоритъ, ино плаче.

Коморникъ собѣ то все пописалъ при свѣдкахъ и поѣхалъ. Пришла почь, а Несторови все горше. Татьяна и Петро сидятъ коло постели и плачутъ, а Стефанъ пошолъ собѣ со своей женой спати.

Несторъ подивился на Татьяну и на Петра, що они плачутъ, и ему стали слезы въ очахъ.

— Не плачьте, — сказал онъ до нихъ: — якъ я маю умерти, то вы мене не отплачете, ани отъ смерти не откупите. Только ще маемо правды на свѣтѣ, що отъ смерти никто не годенъ откупитися; у ней всѣ равны — чи богачъ, чи бѣдный, чи рыцарь, чи царь. Она никого ся не боитъ. Менѣ ино жалъ того, що Петра я не оженилъ, пока я ще былъ при своей жизни. Такъ, сыну мой, вже не буду я видѣти твоего веселъя. Якъ ты будешь ся женити, то я може буду вже въ гробѣ лежати, а може мене щей Богъ милосердный съ той постели двигне. Но вы не плачьте, ино лягайте спати.

Несторъ ино тѣ слова вымовилъ и дуже ясно ся выдивилъ. Татьяна пытаеся: — Несторъ, чого ты ся такъ ясно дивишь ?

Но Несторъ вже не могъ слова промовити, ино головою покрутилъ, що вже буде умирати. Петро побѣгъ до другой хаты, щобы Стефана закликати. Приходятъ назадъ обыдва, а Несторъ вже отдалъ Богу духа.

Татьяна и Петро стали дуже сильно плаката, а Стефанъ повѣдае: — Вы не маете чого кричати: вмерти каждому треба. Два разы не будутъ вмирати: померли теперь, не будутъ потомъ.

Рано рознеслась чутка по цѣломъ селѣ, що Несторъ померъ. Всѣ люди жалували за Несторомъ и говорили: «Онъ былъ якъ бы нашъ тато, а еще лѣпшій, якъ иншій тато, бо онъ насъ розуму научилъ. Мы нынѣ газдами, а все изъ его науки. Боже милосердный, дай ему Царство Небесне».

Похороны отбылись дуже величаво. Ажъ трехъ священниковъ хоронило его, и множество народа проводило его домовину на мѣсто вѣчного покоя. Пришло много людей изъ сусѣднихъ селъ, бо Нестора знали доокола всѣ села.

Тяжко было дивитися на Татьяну и Петра, якъ они плакали горькими слезами, коли ишли за домовиной покойного. Татьяна вмлѣвала съ жалю. Другій жены розбивали ей смутокъ и говорили: «Не плачьте, не допускайте собѣ до сердца, бо ихъ не отплачете, а еще сами можете со свѣта пойти». — «Я не дбаю», говорила Татьяна, «нема моего господаря, нема моего пріятеля, то и мене ту не треба».

А Стефанъ плаче больше про людске око и все собѣ думае: «Кобы щей мама померла, то я бы былъ господаремъ, но якъ она буде долго жити, то що менѣ съ того — я могу остатися коморникомъ до самой смерти?»

Нестора похоронили, а Татьяна съ того жалю тоже росхоровалася и до тыждня пошла за Несторомъ на вѣчный отпочинокъ.

VII

Похоронили Татьяну, и остался Стефанъ господаремъ на половинѣ маетку, а на другой половинѣ Петро. Въ громадѣ; нема начальника, то зачалися господари радити, кого бы то обрати, щобы былъ добрымъ войтомъ. Одни повѣдаютъ: — А на що намъ далеко шукати: померъ Несторъ, но есть его сынъ Стефанъ. Онъ буде добрымъ войтомъ, якъ и Несторъ, бо то одна кровь. Стефанъ може займити мѣстце своего покойного тата.

Другій говорили, що Стефанъ не такій, якъ Несторъ, и остерегали людей, що изъ него може выйти здрадникъ для громады, но большинство переголосовало, и Стефанъ выйшолъ на войта.

А Стефанъ ино того чекалъ, щобы громада выбрала его войтомъ. «Теперь я господарь дома и въ громадѣ», говорилъ онъ, «а кто не схоче слухати, то на такого есть жандармъ и арештъ,». Заразъ Стефанъ заѣхалъ до повѣтового старосты, потомъ заѣхалъ до дѣдича и такъ съ ними познакомился, що потомъ часто до нихъ заѣзжалъ.

Дома на господарцѣ Петро робитъ якъ чорный волъ, а Стефанъ лишь приказуе. Такъ минулъ рокъ. По роцѣ Петро каже до Стефана: — Берѣмся, Стефане, до будовы, треба ставити хату на моемъ пляцу, бо я думаю женитися того лѣта.

— А тобѣ на що ся женити? — отвѣчае Стефанъ. — Чи тобѣ нема кому зварити и рубашки выпрати? Якъ бы я былъ въ твоемъ станѣ, то о женитъбѣ бы не думалъ.

Петро былъ дуже спокойный и благій человѣкъ: кто ему що сказалъ, то онъ его послухалъ. Може бы былъ и Стефана послухалъ, ино вже пару разъ онъ видѣлъ, що Стефанъ откуда ни пріѣде, то все его жѣнка дастъ ему щось лѣпшого поѣсти. «Я роблю, якъ чорный волъ», думалъ Петро, «и моего маетку тутъ половина, то для мене того нема, а для Стефана есть. Най буде, що буде, а я такой ся женю».

Стефанови дуже жалъ стало грунтъ розрывати, но не было ніякой рады, бо Петро уперся ставити хату. Одного разу Стефанъ сказалъ: «Ну, якъ хочешь ставити хату, то поѣдемо по дерево». Спровадили дерево, закликали майстровъ, щобы будовали хату. Майстры подивилися на дерево и повѣдаютъ: — То дерево не совсѣмъ добре на будовы, оно долго не послужитъ.

— То васъ най не обходитъ совсѣмъ, яке дерево, а ставьте изъ такого, яке маете, — сказалъ Стефанъ.

Поставили хату и другіи будынки. Еще того лѣта оженился Петро въ своемъ селѣ съ одной небогатой, но честной дѣвчиной, котору щиро полюбилъ. Онъ могъ оженитися съ богатой, бо ему ничого не бракувало — файный молодецъ, здоровый и маючій, но онъ богатства не глядалъ. Неразъ бывало онъ собѣ сиѣвалъ: Не тамъ счастье, не тамъ доля, Где богаты люде, — Кто ся злучитъ по милости, Тому гараздъ буде.Треба было съ Петромъ дѣлитися по половинѣ. Стефанъ все выбирае, которе старше и которе горше и то дае Петрови. Петро дивится и повѣдае: — Слухай, брате, которе горше, то ты бери половину, а не такъ, якъ ты робишь: собѣ лѣпше, а менѣ горше.Стефанъ еще назлостилея и отповѣдае: — Проси Бога, що я тобѣ даю половину и хату выставилъ. Самъ знаешь, що не я малъ тобѣ хату ставити, але мама. Но мама померли, то мое добре сердце было, що я тобѣ хату и будынки выставил и даю теперь всего по половинѣ. А якъ ты не хочешь, то не бери.Петро былъ дуже згодливый и покорный, то и теперь больше не протестовалъ. Подѣлилися всѣмъ по половинѣ. Правда, Стефанъ дуже обѣдилъ Петра на всемъ, але Петро на то ничого не казалъ. Коли ему люди говорили, що Стефанъ его несправедливо подѣлилъ, Петро отвѣчалъ: «Якъ Богъ милосердный мае менѣ дати, то дастъ, а чужа кривда все выйде наверхъ».Такъ начали господарити на своихъ половинахъ Стефанъ и Петро. Стефанъ наймитовъ тримае, но трудно, щобы кто нибудь выбылъ у него цѣлый рокъ, бо Стефанъ все яку то причину найде, щобы не заплатити наймиту. Якъ богато роботы есеть, то люде со села сойдутся и все оброблятъ. Дѣтей у Стефана не было, но на господарствѣ ся доробляе все лучше.А у Петра до року далъ Богъ нивроку. И що року есть то нивроку. И не легко Петрови. Найперше стодола завалилася и мусѣлъ Петро другу ставити. Скончилъ стодолу, треба хату переставляти, бо зачала валитися. Такъ мусѣлъ Петро всѣ будынки переставляти. Вже все переставилъ, якъ ся належитъ, ажъ тутъ по жнивахъ взялся откуда то огонь — не знати, чи кто подпалилъ, чи що, но чисто все погорѣло, бо то было въ ночи, ино со счастьемъ Петро вразъ съ женой и дѣтьми спасся отъ смерти.Пришлось Петру наново будовати, но грошей нема, ни нема що пропродати, бо весь хлѣбъ, и вся худоба погорѣла. Що тутъ робити? Пійолъ Петръ до брата Стефана порадитися, що ему робити, и зачалъ Стефанови повѣдати: «Ты, брате, маешь гроши... пожичь менѣ три сотки — я тобѣ отдамъ съ процентомъ. Самъ видишь, що треба яку-таку хатину побудовати, бо незадолго зима буде. Теперь на дворѣ ночуемо, а далѣй вже буде холодно. При томъ дѣти малы, то треба яку корову купити».Стефанъ ино ся засмѣялъ и сказалъ: — Ты менѣ; за дѣтей не повѣдай тутъ, бо я тобѣ дѣтей не навелъ, я тобѣ говорилъ якъ брату, щобы ты ся не женилъ, бо тобѣ при менѣ не было зле, но ты хотѣлъ женитися, то теперь маешь. Я хотя и маю гроши, но тобѣ не пожичу. Но якъ хочешь, то пожичу, але на поле — запиши менѣ поле, то я пожичу.— Ну, то я и поле запишу, якъ ты такъ ся боишь, — сказалъ Петро.— Сколько грошей тобѣ треба?— Та хотя три сотки.— Добре, я тобѣ пожичу три сотки до року. Якъ ты менѣ не отдашь до року, то поле мое.— А где-жъ я до року три сотки возьму? Та-жъ видишь, що у мене нема ничого продати, бо все погорѣло, ино ще я мушу куповати.— Якъ хочешь, Петре... я на свою працу не буду проситися.Петро дивится, що иншой рады нема, и подписался при свѣдкахъ, щодо року отдастъ долгъ. Стефанъ выраховалъ три сотки при свѣдкахъ и повѣдае: «Отъ нынѣ за рокъ якъ бы менѣ Петро не отдалъ тѣ три сотки съ процентомъ, то я маю право взяти у него четыре морги поля заразъ за селомъ».Петро побудовалъ малу хатину и хлѣвецъ купилъ коровисю, и вже по грошахъ. А хлѣба то вже люди надавали, бо своего не малъ, бо все погорѣло. Люди троха назвозили збожа и наши для коровы, но Стефанъ ани одного зерна не далъ.Минулъ рокъ дуже хутко, а у Петра грошей нема. Стефанъ взялъ четыре морги поля, що найлѣпшого и найблизшого. Петро ино заплакалъ, а Стефанъ еще богатшій, якъ былъ перше. Люди ся дивуютъ, що оба братья одного тата и одной мамы, но Стефанови добре ся поводитъ, а коло Петра все бѣда. Другіи снова повѣдаютъ: «Кто прибѣдитъ за-молоду, то не буде на старость» Правда, Петра всѣ жалували, бо былъ добрый человѣкъ, но що изъ того. Петрови чѣмъ рокъ, то все горше. Дѣтей маетъ досыть, а маетку мало. И то, що есть, треба продати, бо долгу есть досыть. Часами приходитъ на гадку, щобы пойти и въ воду скочити, но подивится на дѣтей и бере и молится до Бога, щобы отвернулъ отъ него такіи мысли. Бывало, жѣнка розбивае ему горе и повѣдае: — Не сумуй, Петре, мы еще того дочекаемо, що намъ буде добре и нашимъ дѣтямъ.Петро ино рукой махне: — Хиба на тамъ-томъ свѣтѣ, а тутъ на землѣ я вже не сподѣюся добра.— Кобы-но только наши дѣти подросли, то буде легче, — говоритъ далъше жѣнка.Наконецъ, такъ Петрови пришло, що весь маетокъ Стефанъ забралъ за долги, ино ся лишила хатина и той пляцъ коло хаты. Стефанъ щей на той пляцъ зубы острилъ. Тѣмчасомъ подросли два Петровы хлопцѣ и пойшли до двора и найшлися за погоничей на лѣто, за що достаютъ орнарію и дрова.

Часами тѣ Петровы хлопцѣ зайдутъ до стельмашки на полудне, бо на томъ фольварку была стельмашка и кузня скарбова. Коваль и стельмахъ то были чехи — оба родны братья и оба дуже добры люде. Пару разъ вже тотъ стельмахъ говоритъ то одному то другому: «А ты. сынку, бы малъ охоту научитися коло воза робити?»

— Я бы малъ велику охоту научитися той роботы, — отзываеся старшій Михаилъ.

— А я бы хотѣлъ знати ковальску роботу, — говоритъ Андрей.

— Дуже добре, хлопче, — говоритъ стельмахъ: — вамъ служба въ дворѣ кончится въ осени, то въ зимѣ мы можемо попробовати научитися ремесла. Якъ вы научитеся того ремесла, то будете лучше жити, якъ въ каймитахъ или на грунтѣ.

Пришла осень. Служба въ дворѣ для Петровыхъ хлопцевъ вже ся окончила, но они пойшли снова до двора до тѣхъ майстровъ: Михаилъ до стельмашки, а Андрей до кузни. Чехи не могли собѣ нахвалити своихъ учениковъ, навѣть до дому не охотно ихъ пускали. Давали имъ ѣсти, що сами ѣли, и учили ихъ, якъ бы своихъ дѣтей.

На весну треба было хлопцямъ снова ставати на службу въ дворѣ. Коваль и стельмахъ повѣдаютъ имъ:

— Вы останьтеся еще на лѣто, то до року будутъ съ васъ майстры.

— Мы бы остались охотно, — говоритъ Михась: — но у тата нема

грунту, то мы мусимо имъ допомагати, бо тато не годны всѣмъ намъ дати утриманья.

— Вы ся тѣмъ не журѣтъ, — сказалъ чехъ: — Богъ больше мае, якъ роздалъ. Мы также колись были бѣдны, то мы знаемо, що то значитъ бѣда. Вы йдѣтъ до дому и скажѣтъ своему татови, щобы завтра вечеромъ пришолъ къ намъ, то мы съ нимъ поговоримо.

Другого дня вечеромъ Петро пришолъ къ майстрамъ. Они его файно привитали и повѣдаютъ: «Слухайте, Петре, ваши хлопцѣ снова хотятъ идти на лѣто до двора, но ихъ шкода, бо они маютъ дуже охоту учитися ремесла. Мы видимо по нихъ, що если бы побыли у насъ черезъ лѣто, то будутъ добрыми майстрами.

— Дуже добре, — говоритъ Петро: — я самъ вижу, що они до того ся рвутъ, но я бѣдный, не могу самъ дати имъ утриманья. У мене нѣтъ своего кавалка хлѣба. А якъ они пойдугъ до двора, то панъ дастъ заразъ орнарію, правда, невелику, но все буде кавалокъ хлѣба.

— Мы видимо, що на васъ бѣда, но видимо также и то, що ваши сыны хотятъ дуже учитися, то мы охотно васъ поратуемо и поможемо вамъ изъ той бѣды выйти. Мы вамъ пожичимо сто ринскихъ на вашихъ сыновъ, — мы надѣемося, що они намъ то отдадутъ хотяй за пару лѣтъ.

Петро, якъ то почулъ, ажъ мало чеха въ руку не поцеловалъ. И на томъ ся угодили. Петро вернулся до-дому веселый и зачалъ оповѣдати своей женѣ весь свой разговоръ съ чехами. Петрова жена дуже была втѣшна и говорила: «Видишь, Петре, я всегда тобѣ повѣдала, шо не треба журитися, бо н намъ еще буде добре на свѣтѣ. Богъ за каждого памятае, то и за насъ не могъ совсѣмг забыти».

Такъ оба Петровы сыны остались и на лѣто у чеховъ. Оба они были здоровы, высокого росту, грубой кости и файной поставы. Хотя щей молоды, но на видъ крѣпкіи парубчаки. Роботы пильнуютъ, а чехи все показуютъ охотно, навѣть сами вже мало роблятъ. Матеріалъ, весь отъ скарбу, то чехи не жалуютъ матеріалу, а говорятъ: «Робь, старайся зробити самъ, якъ найлучше, а якъ зопсуешь той кавалокъ, то бери другій, а такъ мусить зробити, якъ ся належитъ, бо человѣкъ, якъ вмѣе що доброго зробити, то нигде ся не повстыдае и смѣло упоминаеся за заплатой, яка ему ся належитъ».

Минулася осень и пришло до зимы. Михаилъ и Андрей знаютъ всю работу. Чехи выробили имъ свѣдоцтва, що Михаилъ есть добрымъ стельмахомъ, а Андрей — ковалемъ, и повѣдаютъ: «Намъ за мѣсяцъ кончится тутъ служба, и мы вернемося въ свою Чехію, а вы можете остатися на нашей роботѣ. Мы вже о томъ съ дѣичомъ говорили, и дѣдичъ не буде тому противитися, бо онъ видѣлъ вже вашу роботу».

И такъ случилося. За мѣсяцъ чехи оставили роботу, а Михаилъ и Андрей заняли пхъ мѣсто. Ажъ теперь засвѣтило солнце лучшей жизни въ Петрово оконце. Оба сыны роблятъ, файну плату маютъ, а при томъ орнарію и дрова и могутъ тримати по двѣ штуки худобы на панскомъ пасовиску и въ зимѣ на зимовлю. Поробили Петровы сыны одинъ рокъ, и вже инакше стало у Петра. Хлѣба есть подостаткомъ и есть въ що убратися.

Пришло на другій рокъ, сыны побудовали коло хаты кузню и стельмашку. Черезъ день роблятъ на фольварку, а вечерами дома. Роботы маютъ досытъ, бо добре роблятъ. Петро нынѣ маеся лучше, якъ найзаможнѣйшіи господари въ селѣ.

По вернемося теперь до Стефана. Стефанъ газдовалъ и війтовалъ дальше. Съ початку дуже заострился, але потомъ смѣнилъ свой рекордъ. Въ громадской канцеляріи былъ писаремъ одинъ русскій человѣкъ изъ того самого села, але Стефанови не пришло то до вподобы, що съ нимъ ся не годитъ, и казалъ его отправити, кажучи, що старый писарь неученый. Громадска рада согласилася, и Стефанъ спровадилъ изъ Бучача якогось подпанка, що вѣтромъ. подбитый, и поставилъ его писаремъ въ громадѣ. Съ тѣмъ подпанкомъ Стефанъ ходилъ колись до школы, и оба такъ ся учили, що оба были выгнаны изъ школы.Но не лишь богатствомъ росъ Стефанъ, росъ онъ и своей гордостью. До двора и до старосты зачалъ Стефанъ все чадгѣйше заходити, ба и по пански вже ся носилъ. Вже малъ шляхетскій сурдутъ, и хлопского кожуха и сѣрака не носилъ, якъ его тато, а купилъ себѣ нанску шубу.

Одного разу прикликалъ дѣдичъ Стефана до себе и зачалъ ему повѣдати: «Слухайте, пане начальнику, я вамъ дамъ великіи гроши, ино вы менѣ тое громадское пасовиско спродайте — оно менѣ потребно, щобы заокруглити свое поле».

Стефанъ якъ почулъ за великіи гроши, ажъ ся стрясъ, бо на то былъ дуже лакомый, и повѣдае: — Я бы то зробилъ, но якъ ся громада дознае, то може быти менѣ велика бѣда.

— А що васъ громада обходитъ. Вы дбайте за себе, абы вамъ было добре и абы вы мали гроши и гоноръ межи панами. Вы есть ученый человѣкъ, въ вашихъ рукахъ вся громада, и що вы схочете, то можете зробити. За вами панъ староста, и если бы который изъ хлопства отважился противъ васъ выступити, то суть на то жандармы, а якъ и жандармовъ мало, то есть войско. Громады вы не бойтеся совѣмъ, ино если вы маете доброго писаря, то все можно сдѣлати.

— Писаря я маю доброго — я его нарокомъ спровадилъ изъ Бучача, битый въ своемъ фаху, и онъ потрафитъ все зробити, що я ему скажу.

— Вотъ хорошо, — сказалъ дѣдичъ: — теперь маете добру случайность заробити ладны гроши. Вы до смерти війтувати не будете, по васъ другій наступитъ, а мае взяти тѣ гроши, що я вамъ даю, кто иншій, то лучше, берѣтъ ихъ вы.

Стефанъ подумалъ и согласился. Дѣдичъ далъ задатокъ, а Стефанъ обязался, що до мѣсяца все выробитъ, якъ ся належитъ.

Вернулся Стефанъ домой отъ дѣдича и просто до канцеляріи, щобы порадитися съ писаремъ. Росповѣлъ онъ все писареви, а писарь ино ся засмѣялъ и говоритъ: -— Та се дуже легко можно зробити, и вся громада дастъ намъ вѣру. Вотъ тутъ есть всѣ записи, сколько коштуе читальня, шпихлѣръ и громадскш склепъ. То все есть заплачено, але я такъ перероблю, що все буде на долгахъ. Тато вашъ померъ, то кого буде допоминатися громада. Дуже добре, если одинъ человѣкъ есть помершій, бо на такого найлегче вину звалити. Якъ громада буде допоминатися, чого вы пасовиско продали, то вы можете повѣсти: «Тато мой лишилъ великій долгъ на громадѣ, и я щобы спасати громаду, мусѣлъ пасовиско продати и долги вертати. «Всѣ люди дадутъ вамъ за вѣру, бо старый не встане изъ гробу, щобы засвѣдчити».

— Правду повѣдаешь, товаришу, -— сказалъ Стефанъ: — робѣмъ такѣ, щобы памъ было добре.

— Я такъ зроблю, що и чортъ не спознае.

За тыждень Стефанъ скликалъ весь урядъ громадскій до канцеляріи. Пришли урядники до канцеляріи, а Стефанъ повѣдае: «Вотъ, подивѣтся, якъ мой тато війтувалъ! Поставилъ вамъ шихлѣръ, склепъ и читальню, но наробилъ столько долгу, що тѣ будынки того не стоятъ, сколько долгу на томъ записано. Теперь мы маемо то все заплатити и то еще съ процентами, бо якъ нѣтъ то нашъ маетокъ пойде на лицитацію. Но мы до того не можемо допустити, щобы люде въ селѣ тратили свои грунты, и для того мусимо найти способъ, щобы тѣ долги уплатит, Я думаю, щобы спродати громадске пасовиско, то громада буде мати спокой.

И на то всѣ пристали, бо не знали другого выхода. Большинство урядниковъ и такъ было вже отдавна наруку Стефанови. Весь урядъ громадскій подписался, що громада продае пасовиско, щобы долги уплати.

Стефанъ взялъ тогъ папѣръ и занесъ до дѣдича. Дѣдичъ ирочиталъ и сказалъ: Дуже добре зроблено, пане начальнику. Теперь я вижу, що вы порядный и розумный человѣкъ».

По тѣхъ словахъ дѣдичъ выплатилъ Стефану решту суммы, яку ему обѣщалъ за услугу. На другій день дѣдичъ пойшолъ до суду и далъ переписати на себе громадске пасовиско.

Пришла весна, и дѣдичъ спровадилъ инженера, щобы отмѣрити громадске пасовиско, бо буде каналъ копати, которымъ хоче пустити рѣку. За инженеромъ пришли якіись мазуры и начали каналъ копати. Громада якъ то побачила, заразъ собралпся у Стефана люде и пытаются, що то все мае означати.

— Пане начальнику, дѣичъ забралъ наше пасовиско, — говорятъ Стефану люде.

— Онъ не забралъ, ино купилъ, -— отвѣтилъ Стефанъ. — Мы мусѣли продати, бо громада мала великіи долги, що мой тато наробилъ. Ваша читальня, склепъ и громадскій шпихлѣръ не были заплачены.

— То неправда, — стали кричати люде: — громада не мае жадного долга. Мы маемо все пописано, що кто далъ и сколько що коштуе. Тѣ книжки суть въ канцеляріи.

— Прошу подивитися до книжокъ, — отвѣчае Стефанъ: — а увидите, кто говоритъ правду: я чи вы?

Принесли книжки н зачали дивитися. А въ книжкахъ весь долгъ стоитъ и нема записано, що кто далъ на будову будынковъ. Одни зачали клясти небощикови Несторови, а другіи снова повѣдаютъ, що то борше Стефанъ съ тѣмъ, писаремъ запродали громаду, якъ небощикъ Несторъ.

Въ селѣ настала страшна заверуха, Стефанъ спровадилъ жандармовъ, но и то не помагае. Народъ не дае каналу копати: всѣ бѣжатъ со сокирами, съ косами, рыскалями. Кто що въ руки дорвалъ, стары и молоды, жѣнки и старики — всѣ вырушили на пасовиско, якъ бы яка революція. Дѣдичъ послалъ телеграмму до мѣста, и незадолго въ село прискакала цѣла эскадрона улановъ. Народъ видѣлъ, що не дастъ рады и далъ спокой. Уланы побыли въ селѣ три дни и отойшли. Дѣдичъ пустилъ воду тѣмъ каналомъ, що выкопалъ, — н вже громада не мае пасовиска.

Всѣ люде зачали плакати и дуже кляли: «Бодай бы Богъ того покаралъ, що онъ насъ такъ обѣдилъ и нашу худѣбку, що ся теперь не мае, где попасти».

Дѣдичъ, вже корчму зачалъ будувати въ селѣ на томъ своемъ пляпу. Шпихлѣрь минулся, склепъ громадскій минулся, ино читальня еще ся тримала, но жандармы все частѣйше заходили до ней и слѣдили за читальпяными урядниками, бо Стефанъ представилъ ихъ московскими шпіонами. Помалу чѣмъ разъ меньше приходили люде до читальни, бо ся бояли жандармовъ.

— То Стефанъ намъ наробилъ того, — шептали между собою люди.

Але пару такихъ молодшпхъ не могли вже тому стерпѣти, и засѣли въ ночи на Стефана и такъ его файно обробили, що съ три недѣли минуло, пока онъ выншолъ снова на дворъ.

Якъ разъ того року кончилось Стефаново войтовство. Онъ щей на дальше хотѣлъ быти войтомъ, но народъ вже его не хотѣлъ, а выбралъ собѣ иншого за войта. Писарь ани не чекалъ, коли Стефанъ передастъ урядованье новому войтови, а утѣкъ изъ села, що никто не зналъ, где онъ ся подѣлъ.

Хотя вже Стефанъ не за войта, но ничого ему не бракуе. Грунту мае досыть и гроши мае великіи, бо и свои мае и тѣ, що ему дѣдичъ, за пасовиско далъ. Але якъ то повѣдаютъ, до часу збанокъ воду носитъ. Нашла бѣда и Стефана.

Было то по жнивахъ. Вже збоже было все съ поля свезено. Одной ночи у Стефана стался огонь и все до чиста сгорѣло: всѣ будынки, вся пашня и вся худоба. Такъ ся Стефанъ лишилъ, якъ его братъ Петро, що попередно было погорѣлъ. Люде еще больше стали говорити: «Вотъ черезъ ихъ тата мы несчастны, но Богъ вже посылае на нихъ кару, перше одного Богъ покаралъ, а теперь другого».

Хотя у Стефана все погорѣло, але Стефанъ не дуже сумуе. Онъ мыслитъ собѣ: «Гроши маю досыть, то теперь еще красшіи будынки выставлю, якъ были».

Но и тутъ перечислился Стефанъ. Слѣдующого дня по томъ великомъ пожарѣ; откудась взялась хмара и якъ ся пуститъ велика злива, то вода вырвала слюзы въ другомъ селѣ, и начала все долинами забирати, Стефановъ огородъ припиралъ до рѣки, и всѣ вербы въ томъ огородѣ вода повырывала. Стефанъ якъ тое зобачилъ, заломилъ руки и крикнулъ на голосъ: «Ажъ теперь я бедный пропалъ совсѣмѣ!» Стефанъ всѣ свои гроши трималъ въ старой вербѣ. Тамъ было велике дупло, и онъ въ томъ дуплѣ трималъ свои гроши, бо ся боялъ въ хатѣ тримати, щобы часами злодѣи не закрали ихъ, или щобы не згорѣли при пожарѣ. А въ вербѣ было дуже выгодно тримати, бо никто не могъ ся сподѣвати, щобы въ дуплѣ были такіи великіи! гроши. Но пришла вода, и забрала вербу, а съ вербой и гроши и понесла нхъ свѣтами.

Стефанъ лишился, якъ голый на леду. Изъ громады никто не хоче ему дати даже кавальчпка хлѣба, ино повѣдаютѣ люде: «Най ему теперь дѣдичѣ дастъ, которому пасовпско продалъ». Стефанъ такой и пойшолъ до дѣдича, щобы его чѣмѣ нибудь поратовалѣ, бо на першій день не мае ничого. Пришолъ Стефанъ до дѣдича, а дѣдичѣ говоритѣ ему: «За твою роботу я тобѣ разъ заплатилъ, а такихѣ, якъ ты, я не ратую, бо ты есть здрадникъ. Гони отѣ мене прочь, щобы я тебе на очи больше не видѣлѣ!»

Вернулся Стефанъ назадъ на свое погорѣлище и видитъ, що не добре коло него. Сѣлѣ и глубоко задумался: «И що доброго я наробилъ... Пасовиско я запродалъ дѣдичу, а гроши чортъ забралъ, и теперь вся громада на мене нарѣкае и на моего тата, хотя они ничого невиноваты. А дѣдичѣ перше мене паномъ величалъ, а теперь каже, що я здрадникъ. Не треба было ляхови вѣрити, но то вж,е пропало. Добре еще, що громада на тата нарѣкае, бо якъ бы знали, що то я тому вся вина, то готовы бы мене забити. А такъ тато померли, то о томъ никто не будетѣ знати, що я надѣлалѣ.

Но случилось такъ, що изъ того села были люде въ мѣстѣ на ярмарку и встрѣтились тамъ съ тѣмѣ писаремъ, що въ ихъ селѣ служилъ за Стефанового войтовства. Тотъ писарь началъ пытатися людей, якъ тамъ Стефанови ся поводитѣ. А люде говорятѣ, що не добре, бо все ему погорѣло.

— Щобы онъ самъ былъ згорѣлѣ, то грѣху за него бы не было, — отповѣдае тотъ писарь.

— Що-жъ онъ вамъ такого злого зробилъ, що вы на него такъ недобры.

— Най громада не нарѣкае на его небощика тата, — отповѣлѣ писарь: — бо его тато былъ порядный человѣкъ й добрый войтъ въ громадѣ. Онъ ніякого долгу громадѣ не лишилъ, но щей гроши были въ Громадской кассѣ. Якъ я насталъ за писаря, то Стефанъ менѣ казалъ всѣ тѣ записи переписати, щобы все, що было заплачено, зробити щобы было незаплачено. Я такъ и зробилъ, якъ онъ менѣ казалъ. На то я готовъ п нынѣ до суду идти свѣдчити, якъ до того приде. Дѣдичъ ему за ту здраду заплатилъ великіи гроши, и онъ всѣ тѣ гроши затрималъ про себе.

Писарь для того и былъ злый на Стефана, що тотъ ему ничого не далъ изъ той суммы, хотя обѣшалъ ему половину.

На другій день вже цѣла громада знала про Стефана, що онъ запродалъ громадске пасовиско. Одни хотѣли заразъ, идти и бити Стефана, а другіи сказали: «Бійкой мы тутъ ничого не зробимо, ино треба еге зазвати до суду, а тотъ писарь мае свѣдчити якъ то было».

Такъ ся и стало. Пришолъ означенный день, и всѣ ся ставили до суду. Стефанъ началъ и тутъ ложно сознавати, що въ книгахъ былъ долгъ записаный, но выступилъ писарь и росповѣлъ все, якъ то было. Писарь признался, що Стефанъ обѣщалъ дати ему половину той суммы, яку малъ достати отъ дѣдича, но не далъ ему ани гроша.

Судья подивился на Стефана и сказалъ: «То ты, человѣче, дуже обѣдилъ всю громаду. Теперь мусишь то все звернути громадѣ: за пасовиско двѣ тысячи, за шпихлѣръ и всѣ кошта. Всего маешь звернути громадѣ три тысячи ринскихъ до трехъ мѣсяцевъ. Якъ того не сдѣлаешь, то отъ нынѣ за три мѣсяцы, твой грунтъ пойде на лицитацію.

Вернулися люде изъ мѣста съ процессу, и по цѣломъ селѣ якъ бы кто запалилъ, що то Стефанъ запродалъ пасовиско, а на его тато Нестора дурно народъ нарѣкалъ. Народъ такъ розлютился, що вже собиралися коло буды Стефановой, щобы его тамъ забити, но новый войтъ людей успокоилъ. Розойшлпся люде, но всюда по селѣ начали страшно клясти: «Щобы его Богъ покаралъ, щобы онъ такъ ходилъ, якъ той вѣчный жидъ ходитъ, который нигде пристановиска не мае.

Три мѣсяцы хутко минуло, а Стефанъ не мае чѣмъ громадѣ заплатити. Пріѣхали паны изъ суду — будутъ Стефановъ грунтъ продавати на лицитаціи. Жиды щей днемъ напередъ пріѣхали до села, бо хотятъ купити весь маетокъ Стефана.

Петро якъ то почулъ, зачалъ горько плакати. Оба сыны пришли до хаты, подивилися на тата и стали пытатися: — А вы чого, тату, плачете?

Тогда Петро зачалъ имъ повѣдати: —Дѣтоньки мои, якъ же менѣ не плакати? — Мой небощикъ тато лишили такій великій маетокъ на насъ двохъ, бо больше дѣтей у нихъ не было. Мой братъ мене дуже обѣдилъ, и я мусѣлъ свой грунтъ продати ему, бо вы были еще малы, а долги были. Я мусѣлъ васъ годувати, а мой братъ не малъ милосердія надо мною ни надъ вами. Чужіи люде заратовали мене, а мой родный братъ менѣ ани зерна не далъ и весь мой маетокъ такъ за полъ дарма забралъ. Але я на него не нарѣкаю. Менѣ Богъ далъ добры дѣти и менѣ теперь добре. Ино менѣ жалъ того, що тая моя батьковщина попаде теперь въ чужіи руки и щей въ жидовскіи, бо въ нашемъ селѣ нема такого, щобы, той маетокъ заплатилъ.

Сыны Петровы ино ся одинъ на другого подивили и повѣдаютъ: — Вы тату не смутѣтся, мы вже собѣ давно о томъ говорили, що мы тотъ маетокъ не пустимо въ чужіи руки, бо то наша батьковщина. Мы вже, дяковати Богу, маемо больше якъ тысячу ринскихъ, и що буде коштувати той маетокъ, то заплатимо. Мы ся о гроши не журимо, мы гроши достанемо, хотя бы и два такіи маетки заплатити. Мы грошей достанемо чи то у дѣдича, чи навѣтъ отъ тѣхъ чеховъ, нашихъ майстровъ, бо мы, якъ возили до нихъ тѣхъ сто ринскихъ, то тамъ на свои очи мы видѣли, що они дуже богаты люде и намъ повѣдали, що наколи бы намъ треба было на яке дѣло грошей, то они намъ охотно пожичагъ.

Петро якъ то почулъ отъ своихъ сыновъ, дуже обрадовался. На другій день пріѣхала зо суду комиссія продавати Стефановъ маетокъ. Заѣхали на Стефановъ пляцъ, где перше стояли будынки, а нынѣ не было ничого, ино якась копанка, що Стефанъ въ ней сидѣлъ. Народу собралося чутъ не цѣле село и даже жиды изъ другого мѣста пріѣхали. Пришолъ и Петро со своими сынами. Петровы сыны повѣли начальнику громады, щобы жидамъ заборонилъ. приступати до лицйтаціи, бо грунтъ въ громадѣ кунятъ. Начальникъ согласился то сдѣлати, приступилъ къ жидамъ и такъ имъ сказалъ: — Вы ся не важьте приступати до лицитаціи, бо наши люде сами купятъ. Вы ся можете отсюда заберати, бо вы не есть изъ того села. Уважайте, абы потомъ который изъ васъ не поволѣкъ ногами, бо я за тое не хочу отвѣчати.

Жиды щось пошварготали между собою и уступилися. Началася лицитація. По моргови то бы ся много найшло, щобы купили, а все разомъ то нема ни одного такъ богатого. На Петровыхъ сыновъ то ани никто ся не сподѣвалъ, щобы они до того могли приступити. Но Петровы сыны приступили до купца и згода въ згоду згодили весь маетокъ за чотыры тысячи ринскихъ. Заразъ выраховали пятнадцать сотъ, а тотѣ решта обязались додати до 14 дней.

Судья согласился на то и сказалъ до громады: «Вамъ ся належитъ три тысячи, а той маетокъ продано за чотыры тысячи. Теперь дано тысячу пятьсотъ, а до 14 дней мають доплатиш двѣ тысячи пятъсотъ. Изъ той тысячи надвышки будутъ покрыты кошта комиссіи, а решту, що ся остане, получитъ Стефанъ. Такъ теперь за наши кошта судъ бере пятьсотъ, пятьсотъ маемо отдати Стефанови, а остальныхъ пятьсотъ даемо заразъ теперь громадѣ, при чемъ до 14 дней будетъ доплачено громадѣ еще двѣ тысячи пятьсотъ».

Громада на то пристала. Тогда судья приказалъ прикликати Стефана. Выкликали Стефана изъ той копанки, бо вже былъ самотный, такъ явъ жѣнка его покинула, коли почула, що Стефановъ маетокъ иде на лицитацію. Судья выраховалъ Стефанови тотѣ гроши. Всѣ люде зачали кричати: «Здраднику, Юдо! Юда Христа запродалъ, а ты насъ запродатъ!».

Стефанъ на никого не подивился, ино пошолъ назадъ до той копанки. Петрови слезы стали въ очахъ, и онъ собѣ помыслилъ: «Я тобѣ брате, не дамъ загинути, хотя ты мене такъ окривдилъ».

На другій день рано приходитъ Петро до той копанки и дивится, но Стефана не видно, ино якась карточка виситъ. Петро прочитатъ ту карточку, а тамъ было написано: «Мене вже никто въ томъ селѣ не увидитъ, бо я иду въ свѣтъ за очи».

И Стефанъ пойшолъ Богъ знае куда въ свѣтъ, а Петро остался на цѣле село богачомъ. Двухъ сыновъ мае такими великими майстрами и третій вже въ кузнѣ помагае. Старша дѣвчина вже доросла, вже и старосты начинаютъ люде слати, и то першіи богачи въ селѣ. Но Петро часто говорилъ: «Я за богацкого сына своей дочки не думаю отдавати, бо я вже переконался, якіи то богацкіи сыны. Я свою дочку отдамъ за бѣдного, але честного человѣка».

Случилось, що той осени пришолъ изъ войска Николай, що попередно служилъ у попа въ томъ селѣ. Онъ еще съ малого хлопця пошолъ до службы, якъ ему родичи померли. Досыть, що долго у попа служилъ, коло грунту зналъ дуже добре робити, бо былъ якъ бы господаремъ у попа и такой отъ попа взяли его до войска. Выбылъ Николай три роки при уланахъ и пришолъ назадъ до села, до своего знакомого, и повѣдае:« А куда же менѣ идти? Я въ томъ селѣ выросъ, я всѣхъ людей знаю, а люде мене, такъ снова пойду до попа служити».

Петро якъ ся о томъ довѣдалъ що той Николай вернулся изъ войска и хоче идти до попа служити, то перевазалъ, щобы той Николай пришолъ до него, до его хаты. На другій день пришолъ Николай до Петра до хаты якъ разъ въ тотъ часъ, коли всѣ обѣдали. Николай всѣхъ чемно привиталъ. Петро поздоровилъ его, попрооилъ сѣдати и говоритъ: — Давно я вже тебе не видѣлу вже три роки минуло, якъ-есь пошолъ до войска, и ни разу не былъ-есь на урльопѣ дома.

—А чогожъ я малъ ѣхати на урльогъ до дому, — отвѣчае Николай: — коли умене нѣтъ дому. Родичей не маю, ани жадной близкой родины, а до чужого ѣхати на свята, то часами могъ бы нарѣкати. Хотя въ очи не скаже, але поза очи то такой скаже. Тому то я николи не просился на урльопъ. Я бы могъ остатися при войску или до жандармеріи податися, но я такой службы не хочу, бо я привыкъ коло грунту робити и теперь пойду до попа снова служити.

Петрова челядь пообѣдала и поросходплась — каждый до своей роботы, но Петро, его жена и дочка Катерина остались въ хатѣ. Катерина що ся подивитъ на Николая, то ся зачервонѣе, бо была такожъ красавиця. И Николѣ ничого не браковало — хлопецъ файный, а въ уланскомъ мундирѣ и при острогахъ — хлопецъ якъ намалеванный.

Петро зачалъ то о семъ то о томъ говорити, а наконецъ повѣдае: — Ты, Николаю, вже скончилъ войскову службу, такъ маешь идти до попа служити, лѣпше бери и женися, то будешь своимъ господаремъ.

— Где менѣ бѣдному женитися безъ грошей и безъ грунту... Бѣдного никто не любитъ, — отповѣлъ Николай.

Петрова дочка не выдержала, а вмѣшалась въ бесѣду и сказала коротко : — Ничого що бѣдный, абы лишь гѣдный.

Николай якъ то почулъ, то здавалося ему, що небеса на него упали. Сталъ червоный, якъ кровь, а Катерина такъ само якъ бы перестрашилась того, що сказала, и почервонѣла. На то отозвался Петро и сказалъ: — Я тобѣ скажу, Николаю, моя дочка вже мала старосты, щобы ся отдавала, но я отказалъ имъ, що за богацкого сына своей дочки не отдамъ, бо л такъ переконался, що съ богацкого сына добрый господарь не буде, бо онъ не знае труда пошанувати. Бѣдный пошануе роботу и мою дочку. Тебе вже я давно знаю, бо-сьмо оба неразъ у попа орали. Я такожъ былъ бѣдный, але менѣ Богъ далъ добры дѣти, то менѣ ся весь маетокъ вернулъ и еще братовъ маетокъ мы закупили. У насъ теперь есть досыть маетку, то я бы собѣ жичилъ, щобы ты ся оженилъ съ моей дочкой Катериной.

Николай стоялъ якъ вкопанный, бо самъ собѣ не вѣрилъ, чи то сонъ чи то правда. Но Петро не успокоился, а дальше продолжалъ свое дѣло. Онъ обернулся до Катерины и спросилъ: — Скажи менѣ, Катернню, чи ты мала бы охоту от датися за Николая, чи ты бы его любила?

— Якъ вы скажете, то ся буду отдавати, а любити, то я его еще съ тѣхъ поръ полюбила, якъ мы до школы ходили, бо онъ менѣ все яблокъ давалъ.

Петрови слезы въ очахъ стали, коли почулъ такіи слова своей Катерины. Онъ вспомнулъ свою бѣду въ тѣхъ часахъ, якъ его донька ходила до школы, и сказалъ: — Правду, дитинонько, говоришь, Мы ся досыдъ набѣдили, але Господь милосердный за каждого памятае и за насъ не забылъ, ино мы за него не забываймо, бо Божа рука якъ хоче, такъ зробитъ. Богъ терпеливый и милостивый, но кто его прогнѣвитъ, то тому дуже горько, якъ его Богъ покарае. Такъ и насъ Богъ засмутилъ и розвеселилъ, але я николи на Бога не нарѣкалъ. На чужу кривду нема чого лакомитися, бо кто на чуже лакомится, то дуже часто еще и свое утратитъ. Я былъ бѣдный и я знаю душу бѣдного, то теперь я бы хотѣлъ, щобы Николай оженился съ тобою, дитинонько, если лишь вы любите одно другого.

— Чи вы направду говорите, господарь, чи може ино мене такъ подходите? — выговоритъ съ трудомъ Николай.

— Най менѣ Богъ буде свѣдкомъ, що я все правду говорю отъ чистого сердца, — увѣридъ его Петро. — Я тебе Николаю не подхожу ани ся не смѣю, я щиру правду тобѣ повѣдаю.

— Коли вы направду такъ говорите, — сказалъ росчувствовавшійся Николай: — то най вамъ Господь дае много здоровья и много лѣтъ прожити. Я не повстыдаюся коло грунту робити и васъ буду шановати и вашу дочку.

Николай такой вже и остался у Петра. За пару недѣлъ, отбылосл весѣлье. Николай съ Катериной повѣнчались. Николаи коло грунту пильнуе, и Петро тѣшится, що мае такого доброго зятя. Сыны роблятъ майстрами. Вже и третій сынъ въ кузнѣ робитъ, а двѣ наймолодшіи дѣвчины вже мамѣ коло хаты помагаютъ робити.

Но у Петра господарка велика, такъ що еще наймита тримае. Тѣ гроши, що было пожичили на поле, вже отдали. Одного разу повѣдае Петро до Николая: — Слухай, сыну Николаю, ты власне цѣлу господарку провадишь и пильнуешь, але я такъ не хочу, щобы ты на мене дурно робитъ. Перше всѣ-сьме до купы робили, бо треба было долгъ сплачати, а теперь долгу нема, то навѣтъ люде могутъ говорити, що я принялъ зятя, щобы на мене робилъ. Но я такъ не хочу. Я тобѣ даю теперь пятъ морговъ поля, а ты собѣ маешь съ нихъ весь сборъ собирати каждого року и то можешь собѣ отдѣльно откладати. Насѣнье и робота то все мае идти съ купы, а потомъ то я васъ всѣхъ по справедливости подѣлю маеткомъ.

Николай красно подяковалъ Петрови за его добре сердце. Николай що року купитъ собѣ моргъ поля за тотъ сборъ, и Петро также прикупуе поле, маетокъ все ся прибольшае. Петро надъ бѣдными мае милосердіе. Кто до него прійде пожичати пашни чи грошей, то все пожичитъ, а кто мае малы дѣти, то Петро говоритъ: «Вы ся не квапьте менѣ хутко отдавати, бо у васъ есть малы дѣти, якъ подростутъ, то менѣ отроблятъ». Проценту николи отъ никого не бралъ.

Такъ минули роки. Петровъ третій сынъ выросъ, и взяли его до войска, на три роки. Служитъ онъ при войску одинъ рокъ, а на другой годъ написалъ, що на свята, на Рождество Христово, пріѣде до-дому на урльопъ. Петро радъ бы зобачити сына, а мама еще больше, бо николи его не забывае, власне що-дня за него говоритъ.

Передъ самыми святами пришло письмо отъ Петрового сына, що онъ пріѣзжае на самый Святый Вечеръ, щобы тато выслали фѣру до мѣста до колеи. До мѣста были двѣ мили отъ того села.

Дома всѣ ся тѣшать, що Дмитро пріѣде на свята. Пришолъ Святый Вечеръ, а то было въ четвергъ. Еще съ ночи дуже снѣгъ пустился и цѣлый день не перестае. Петро выглядае на дворъ и неспокойно говоритъ: — Якъ тамъ ся до колеи достати.... така заверуха, що навѣтъ трудно собаку изъ хаты выгнати.

— То ничого не шкодитъ, що заверуха и великіи снѣги, — говоритъ Николай: — у насъ кони добры! и довезутъ насъ до колеи. Я поѣду самъ.

Зладилъ Николай сани, запрягъ кони и поѣхалъ до колеи. Пріѣхалъ и чекае. Колей мала пріѣхати на четверту годину, але черезъ великіи снѣги спознила и пріѣхала на пяту годину. Николай дивится, а Дмитро слазитъ съ вагона, та ба — Дмитро вже капралемъ. Оба звиталися, посѣдали на сани и вьо до-дому.

Выѣхали за мѣсто —- вже ся не видно. А ту заверуха, що свѣта Божого не видно. Николай подивился вокругъ и начинае боятися, щобы случайно не сбитисл съ дороги.

— Нан кони сами провадятъ, — говоритъ Николай до Дмитра: — бо конь съ дороги не сблудитъ.

Але дпилятся напередъ коней... щось тамъ иде. Що ввпаде въ снѣгъ, то ся двигне и пробуе идти дальше. Съ початку мыслили, що то якій дикій звѣрь. Подъѣхали ближе, а то якійсь человѣкъ упалъ напередъ коней и лежитъ. Кони станули, а Николай и Дмитро слѣзли съ саней до того чоловѣка. Рушаютъ его, а онъ вже и говорити не годенъ.

— Кто то може быти? — удивленно сказалъ Дмитро.

— Най буде, кто хоче, — отновѣлъ Николай: — но мы его тутъ вже не лишимо.

— Певно, що нѣтъ, — согласился Дмитро: — берѣмъ его до села, бо тутъ загине.

Высадили его на сани, позакрывали деками, и ѣдутъ до-дому. А дома вже все порыхтовано, ино бы до вечери сѣдати, но чекаютъ на Николая и Дмитра.

— Кобы ино Богъ ихъ охоронилъ отъ всякого несчастья, бо така на дворѣ заметель, що страшно, — проговорилъ неспокойно старый Петро.

И все больше безпокойство въ хатѣ Петра. Катерина, Николаева жена, начала плакати. Ажъ тутъ слухаютъ... вже суть на подворью! Петро выбѣгъ со сынами изъ хаты и дивлятся, що Николай и Дмитро идутъ и щей когось несутъ до хаты. Принесли того чeловѣка и положили посередъ хаты. Петро и всё домашніи стали приглядатися тому незнакомому несчастному человеку, а Николай зачалъ оповѣдати, якъ то имъ придарилося въ дорогѣ.

— Дуже добре зробили-сте, дѣтоньки, що-сте его взяли, бо то якійсь бѣдный мае быти, —- сказалъ Петро и зачалъ его розвивати изъ тѣхъ декъ. Коли розвилъ его, то удивленно отступилъ крокъ назадъ и крикнулъ: «Дѣтоньки, та то мой братъ Стефанъ, а вашъ стрый!»

Петро заразъ приказалъ Стефана перебрати въ инше шматье, а то, що было на немъ, вынести до саду и спалити, бо больше въ немъ было латокъ, чѣмъ нитокъ. Стефанъ опамятался, понялъ, где онъ есть, и сказалъ: «Брате мой, прости менѣ, бо я недостойный быти нынѣ въ твоей хатѣ.

— Я тобѣ, брате, вже давно простилъ, — сказалъ Петро: — лишь най тобѣ Богъ проститъ. Я тебе малъ давно за умершого, але Господь Милосердный далъ менѣ еще тебе живого видѣти. Теперь будемо въ купцѣ вечеряти, а по вечерѣ будемо собѣ розмовляти.

Позасѣдали всѣ за столъ, бо, Богу дяковати, фамилія велика и всѣ дорослы. Петрова жена, якъ мама цѣлой родины, ино до стола доносила. А на Святый Вечеръ щось дванайцять стравъ мае быти — есть коло чого ходити.

Повечеряли. По вечерѣ якъ заколядовали, ажъ ся хата стрясла. А Стефанъ ино собѣ слезы отирае. Окончили коляду, молодежь зачалася забавляти, якъ то все на Руси бывае, а Дмитро зачалъ повѣдати, якъ тамъ-того року при войску малъ Свята. Въ хатѣ весело, мати ся тѣшитъ и всѣ ся тѣшатъ, ино Стефанъ невеселый.

— Брате, — говоритъ онъ до Петра: — а тѣ що за люде, бо я ихъ не знаю?

— Та-жъ то мои дѣти, а тотъ то мой зятъ, бо я вже одну дочку выдалъ!

Стефанъ тяжко зотхнулъ и повѣдае: «Брате, яка у тебе нынѣ веселость, якіи у тебе дѣти красны, великіи и добры, що всѣ при тобѣ, а що я варта? Я цѣле житье свое не малъ веселости. Мене Богъ покаралъ за мою гордость и за лакомство, бо я былъ лакомый, щобы никто ничого не малъ, ино я. За то мене Богъ покаралъ. Я не малъ милосердія надъ тобой ни надъ твоими дѣтьми, а нынѣ якъ бы не твои дѣти, то я бы погибъ въ чистомъ полѣ и може звѣри вже шарпали бы мое тѣло, бо я вже не былъ въ силѣ дойти до мѣста».

— Не сумуй брате, — отповѣлъ Петро: — я тобѣ не дамъ загинути. Мы родны братья, одна кровь. Я не такъ маетку своего не жалувалъ бы, але и своей крови я бы тобѣ далъ охотно. Я такой заразъ на другій день по лицитаціи иришолъ было до тебе, але тебе вже не засталъ, ино была карточка написана твоей рукой, що тебе вже больше никто не увидитъ въ нашомъ селѣ.

— Я мусѣлъ выйти изъ того села, — проговорилъ Стефанъ: — бо менѣ было стыдно. Я на никого не могъ ся дивити, бо за мною всѣ кричали: «Здрадникъ». Я ся досыть набѣдилъ по свѣтѣ. Тѣ гроши я загубитъ, и никто нигде не хотѣлъ мене принята ни переночевати. Я вже хотѣлъ собѣ житье отобрати, але я собѣ подумалъ въ душѣ, що треба такъ покутовати за своего брата, которого я такъ обѣдилъ и надъ которымъ я не малъ ніякого милосердія, и за небощика тата, которы не были виноваты, а я на нихъ всю вину звалилъ, и цѣле село имъ кляло. Я за нихъ вже на томъ свѣтѣ отпокутовалъ, но щей на тамъ-томъ свѣтѣ треба буде отповутовати. А за тебе, брате, то мене Богъ николи не проститъ, бо я тебе страшно окривдилъ. Я тобѣ брате до всего ся признаю нынѣ, бо я вже буду умирати. Я доти не годенъ умерти, доки я тобѣ своей тайны не росповѣмъ. Я не хочу съ тѣмъ ставати на Божій судъ. Такъ слухай, мой брате... Я на тебе былъ дуже злый, що ты ся оженилъ, бо менѣ было жалъ того маетку, що ты половину взялъ, и съ той злости я самъ твое обійстье подпалилъ. Такъ черезъ мене ты зійолъ на страшну бѣду. Твое все майно погорѣло, а мое сумлѣнье згорѣло въ томъ огнѣ. Отъ тогды я не малъ вже доброго сумлѣнья, и громадске пасовиско запродалъ. Гроши менѣ не пришли до пожитку, бо люде мене прокляли и мой весь маетокъ пойшолъ марно, и я самъ ничого не варта нынѣ. А тебе, брате, Богъ поблагословилъ добрыми дѣтьми, и ты нынѣ господарь на цѣле село.

Тяжко было Петрови слухати тѣ слова своего брата, но коли подивился на безсильного, горемъ избитого и надъ гробомъ стоящого Стефана, забылъ за свою кривду и простилъ все несчастному брату.

Минулися Свята. Дмитро отъѣхалъ до войска, а Стефанъ дуже тяжко захоровалъ и до тыждня померъ. Петро похоронилъ своего брата, якъ ся належитъ, по христіански, и выставилъ крестъ на его могилѣ съ надписью : «Не треба никому жичити того, що тобѣ не мило».

Прочитай собѣ, дорогій читателю, тоту повѣсть съ увагою. Чи мало такихъ случаевъ есть? Той запродалъ громаду, другій запродалъ голосъ при выборахъ, третій скривдилъ своего брата, тамъ снова одинъ выкопалъ яму для своего пріятеля — а все за гроши, все за лакомство. Свою честь свой гоноръ стратитъ между людьми, абы ино богачомъ быти. Добре быти богачомъ, але честно доробитися майна, щобы не стратити сумлѣнья. Кто ся честно доробитъ майна, тому Богъ допомагае, а который не но справедливости, того колись Богъ досягне. Лучше для человѣка быти бѣднымъ, нежели богатымъ, а не мати чести отъ людей.

К О Н Е Ц Ъ

МАКСИМЪ ПРИГОДА,

ВУНСОКЕТЪ, Р. АЙ.


[BACK]