najda

Сколько горя, сколько нужды. бѣды и всякой мозоли зазнае нашъ чорнорабочій съ первыхъ лѣтъ своей молодости. Куда, бы не повернулся нашъ русскій Иванъ или Стефанъ, всегда ему вѣтеръ дуе въ очи.

Каждому изъ насъ, русскому человѣку изъ Галичины, а особенно изъ Подолья, буде памятнымъ 1895 годъ. Много въ томъ году осталось вдовъ, сиротъ и безпризорныхъ старцевъ. Въ томъ году выбухла на Подольѣ страшна слабость — холера, По мѣсточкамъ на рынку были розставлены горячіи напитки. Кто хотѣлъ, то пилъ даромъ. По селахъ была розставлена варта.

Найбольше потерпели слѣдующіи повѣты: Скалатъ, Гусятинь, Теребовля, Збаражъ и Тернополь. Много старцевъ и молодцевъ смерть забрала. Но найболыне гибли жиды. Жидова опускала свои жилища и утѣкала, въ поля, и тамъ гибли люди, якъ мухи отъ морозу.

Въ селѣ Волицѣ, Теребовельского повѣта, находилась на самомъ краю села небольшая хатина. До ней припирала попова сѣножать. Такъ называли ту сѣножать Воличане потому, что она належала до мѣсцевой парохіи.

Въ той то хатинѣ, старой и поподперанной, жилъ нашъ чорнорабочій человѣкъ Яковъ Послушный. Былъ онъ вдовцемъ уже дольше время. Жена его была у же давно покойница. Оставила она одну сироту, своего сына Петра, который былъ уже слушный для своего отца Якова.

Петро служилъ въ дворѣ, а Яковъ пасъ громадску худобу. Тяжко пришлось имъ бѣдувати. Петро намовлялъ своего отца до женитьбы: «Жеиѣтъся, тату, такъ не можемо дальше жити, нема кому обѣду зготовити, рубахи выпрати. . .»

— Нѣ, сыну, того я не зроблю. Менѣ уже 50 лѣтъ минуло. Не буду вести до хаты никого. Мы не маемъ великого газдовства, якъ сможемъ, такъ обойдемся, доки ты не приведешь для себе жену и газдыню для нашей хаты.

Петро не могъ уже ничого больше говорити до своего отца, только взялъ кусокъ хлѣба и пошолъ до двора до роботы, а отепъ Яковъ сидѣлъ

задуманный и мыслилъ о томъ проектѣ, о которомъ чулъ отъ Петра передъ хвилиной.

«Ну, що-жъ менѣ робити? — сказать Яковъ самъ до себе: — чи услухати сына и женитись, чи не услухати. . . Но такой буде по моему: не буду себе грызти дурной женячкой. Менѣ уже близше до гробу, якъ до супружеского житья, и лучше, най Петро бере на себе тотъ тягаръ.

Минула осень, и настала трескуча, морозна зима. Якъ могъ, такъ ополювалъ Яковъ свою стару хатину. Въ холодѣ и голодѣ передержалъ онъ черезъ тѣ зимовы мѣсяцы. Потомъ пригрѣло солнце, насталъ мѣсяцъ мартъ, а съ нимъ и брачка рекрутовъ.

Не минула и Петра рекрутаційна карта. Поставился Петро до ассентерунку. Пзъ дому выходилъ Петро и малъ долгіи волосы, по якъ вернулся домой, были волосы стяты. Яковъ погллнулъ на сына, и сказалъ: «Ага, сыну, видно, що тебе отобрали цѣсарю служити».

Петро былъ блѣдный н стоялъ, якъ столбъ. Не могъ слова, выдобыти пзъ своихъ грудей. Наконецъ, выдобылся изъ его грудей тяжкій стонъ, и сказалъ Петро съ плачемъ: «Тату, тату, розлучатъ мене съ вами, якъ вы тутъ сами останетесь?»

— Петре, сыну мой, не нарѣкай еще, може я еще въ томъ що нибудь зараджу. Пошлю просьбу, може тебе увольнятъ отъ войска,

По хвилѣ прійшолъ Петро до себе и сказалъ: «Та, то попробуйте счастья, але менѣ ся видитъ, що то дармо, бо такимъ бѣдакамъ, якъ мы, всюда вѣтеръ дуе въ очи. Богачъ опреся на томъ, що онъ муситъ коло своего богатства робити, а я хиба могу опертись на вашу старость, но власти о старого бѣдака столько дбаютъ, якъ песъ о пяту ногу».

— Но що буде, то буде, а я попробую счастья, — отозвался Яковъ.

Такой того самого тыждня пошолъ Яковъ до Громадской канцеляріи и сдѣлалъ прошеніе до староства, щобы Петра звольнили отъ войсковой службы. Ходилъ Яковъ нѣсколько разъ до Теребовли, но все было дармо.

Прійшла глуха осень, и Петро мусѣлъ нопращатись съ отцемъ и пойшолъ служити до войска.

Яковъ Послушный остался круглымъ сиротой. Не было теперь до кого слова промовити, не брался его сонъ, поздно лягалъ спати, рано вставалъ, ничого не мыслилъ, только о Петрови.

Такъ прожилъ нѣсколько недѣль въ смутку. Ажъ наразъ засіяла ему зоря веселости. Въ самый тотъ день, коли нашъ русскій христіанинь прирыхтовуесь до Рождества Христова и св. Вечери, рыхтовался и Яковъ Послушный до Святъ. Наварилъ варениковъ, борщику, Капустины, книшней, кутьи — не такъ по богацки, але только по бѣдному.

Почало примеркатись, солнечно сховалось за Теребовельску гору, а Яковъ внесъ въ хатину вязанку соломы и сѣна, пожичилъ снонъ пшеницы у сусѣда, поставилъ въ кутѣ, клякъ на колѣна и почалъ молитись. Якъ разъ скончилъ молитву и почулъ, що двери заскрипѣли. Оглянулся и побачилъ своего сына Петра. Сейчасъ поздоровились сынъ и батько и поцѣловались.

— Якъ то, Петре, — говоритъ батько: — тебе увольнили оть войска?

— Такъ, тату, видите, только два мѣсяцы выслужилъ, и пустили домой.

— Господи, слава Тебѣ, —- сказалъ Явовъ: — теперь, Петре, розберись и будемо вечеряти. Якъ разъ въ саму пору тебе Господь Богь прислалъ. Я гадалъ, що не пережію той хвили на самотѣ.

Сейчасъ батько и сынъ, затягнули коляду «Богь Предвѣчный», переспѣвали коляду, повечеряли и полягали спати.

Минулись три недѣли по святахъ, и Петро говоритъ до батька: «Тату, часъ иде, а я дармую. Грѣхъ такъ сидѣти, треба якой работы шукати, треба идти и згодитись до двора на три мѣсяцы, будемъ мати фуру дровъ и три корцы збожа».

— Добра твоя рада и намѣреніе, — отвѣчае отецъ: — и я на то сейчасъ соглашусь подъ такимъ условіемъ, если ты найдешь слугу, котора бы могла тобѣ обѣдъ носити и готовити.

Петро понялъ, що мае на мысли отецъ, и отповѣлъ: «Если вы, тату, желаете, щобы я сейчасъ женился, то станется по вашему желанію».

Старый Яковъ утѣшился, коли почулъ такой отвѣтъ оть сына: «Слава Тебѣ, Господи! — думалъ онъ: — уже въ короткомъ часѣ буде газдыня въ моей старой хатинѣ».

Петро сѣлъ побочъ старой скриньи, подперъ локти подъ щеку и глубоко задумался: «Где я отпытаю для себе подругу, — запытался самъ себе. Но въ той часъ прійшла ему на гадку хороша красавица Ксеня, дочка побережника изъ Ивановского лѣса. Ей было около 20 лѣтъ. Батько ей былъ побережникомъ отъ лѣса. Дочка Ксеня росла въ лѣсѣ, якъ дичка, и выросла на стройну дѣвчину. Батько пильновалъ лѣса, а она ходила часомъ на роботы на сосѣдніи фольварки. Такимъ способомъ Петро не разъ ю бачилъ, но ни одного слова съ ней не говорилъ. Но коли она ему прійшла теперь на гадку, такъ сейчасъ она впала ему до вподобы и до сердца, хотяй онъ совсѣмъ не зналъ еще, що въ ней кипитъ. Онъ только боялся, щобы она его не откинула и не дала гарбуза или макогона вмѣсто любви и вѣрности.

Еще того самого вечера послалъ Петро сватовъ на Лѣсничовку просити о руку Ксени. Старый побережникъ принялъ старостовъ съ найбольшимъ удовольствіемъ, только одного тутъ еще треба было, а то слова самой Ксени. Наколи поспытали ей старосты о то послѣднее слово, Ксеня на вопросъ ничого не отвѣчала, только стояла съ румянцемъ на лицѣ, глубоко засоромленна.

— Ну скажи, Ксеню, выйдешь за Петра или нѣтъ, — вмѣшался ей отецъ.

Ксеня на слова оща кивнула головой въ знакъ, що годится выйти замужъ за Петра, и сейчасъ убѣжала изъ хаты.

Старый Яковъ и его сынъ Петро ждали съ великой нетерпеливостью на старостовъ, но коли старосты прибыли безъ гарбуза, только съ доброй новиной, то Петро не зналъ, що робити съ той радости.

Прійшла ночь. Петро поклался спати, но не могъ заснути, бо всѣ мысли его были коло его будущей товаришки житья. Надъ ранкомъ, наконецъ, зморила его дремота и онъ заснулъ крѣпкимъ сномъ.

Насталъ бѣлый день. Солнечно пустило свои ясны лучи черезъ окно до хаты Якова, но не тревало долго. По хвилѣ все перемѣнилось: солнце сховалось и почала метати снѣжница и вѣтеръ.

Петро пробудился, зорвался на ровны ноги, протеръ очи, умылся зимною водою, змовилъ ранніи молитвы, одягнулся и выйшолъ на дворъ. Снѣгь курилъ, вѣтеръ гудѣлъ и морозь трещадъ. Но Петро на то не зверталъ найменьшой уваги, только пустился прямо въ сторону Ивановского лѣса — на лѣсничовку, где знаходилась Ксеня.

Петро ишолъ со страхомъ и трепетомъ. Черезъ его голову плыли всякіи мысли: «Може Ксеня сегодня откине мене? Що я тоща почну, если я стану съ ней око въ око, а она менѣ заявитъ, що не выйде за мене? Подъ мною земля ся роспаде».

Но, наконецъ, Петро пришолъ къ самой лѣсничовкѣ, Сердце почало битись, духъ ему запирало. Но онъ запановалъ надъ собою ц вступилъ въ хату. Коли переступилъ порогъ и сказалъ: «Слава Іисусу», Ксеня отвѣтила привѣтливо: «На вѣки слава!»

Ксеня якъ разъ въ тотъ часъ была сама одна въ хатѣ. Петро сталъ и не зналъ, що говорити. Съ той бѣды почалъ шапку мяти въ рукахъ на всѣ боки, но, наконецъ, такой приближился къ Ксенѣ и сказалъ: «Якъ маешься, Ксеню?»

— Досить добре!

— Ты сама дома? — пытаеся снова Петро.

— Нѣ, не сама, тато суть дома, они що ино передъ хвилею опустили хату. А тобѣ моего тата треба?

— Нѣ, — отвѣтилъ Петро: — впередъ мушу съ тобою поговорити нѣсколько словъ.

Ксеня, коли почула такіи слова, стала румяна, якъ квѣтка, она уже догадалась, о чемъ Петро буде говорити.

Петро розсказалъ всю свою исторію, якъ выслужилъ при войску и теперь намѣряе самъ господарити въ своемъ домѣ, а въ концѣ сказалъ: «Я намѣряюсь женитись».

— Господь съ тобою, — перебила его Ксеня: — женися, а я буду тобѣ друщити.

— Нѣ, Ксеню, дружокъ я досить маю, только я тебе буду просити, стань со мною подъ одинъ вѣнокъ, который насьъ звяже вь одно супружество.

Ксеня стояла съ пылающимъ румянцемъ на лицѣ и ничого не отвѣчала.

— Ну, скажи, Ксеню, одно слово. Може ты откинешь мене, може ты погордишь мною и скажешь менѣ: «Нѣ, я не выйду за тебе», тогда я останусь несчастный, завстыженный и уйду отъ тебе разъ на завсе и принесу горе своему старому отцу.

Теперь Ксеня видѣла ясно, що Петро желаетъ ю за жену изъ любови цѣлого сердца и дуже обрадовалась: «Най буде по твоему желанію, Петре!»

— О, теперь я счастливый, — закричалъ радостно Петро и злапалъ дѣвчину за руку и поцѣловалъ.

Въ тотъ часъ двери заскрипѣли, и войшолъ въ хату побережникъ. Побачивши Петра, побережникъ сказалъ: «Здоровъ будь, Петре!»

— Здоровы будьте и вы, дядьку, — отвѣтилъ Петро.

Старый побережникъ не пыталъ о причинѣ прибытія Петра, онъ зналъ, длячого прибылъ Петро, за якой потребой.

— Ну и якъ же, думаешь идти до священника?

— Думаю, дядьку, и то еще нынѣшняго дня.

— Добре, — сказалъ побережникъ: — сейчасъ мы пойдемъ до священника.

За хвилю старый побережникъ, его донька и его будущий зять пустились до священника, настоятеля Ивановского прихода. Пришли до священника и поздоровили, а священникъ пытае: «Що скажете нового, Герасиме, певно молодята намѣряютъ вступити въ стань супружескій?»

—Такъ, отче, — подхватилъ Петро: — я хочу женитись съ Ксеньой, ихъ дочкой, — и показалъ рукою на побережника.

— Дуже добре, — сказалъ священникъ: — а маешь ты свои полныи лѣта?

— Маю 22 роки, отче, и войскову службу исполнилъ.

— Якъ то, — крикнулъ священникъ: — маешь 22 роки и войскову службу скончилъ?

— Такъ, отче, 2 мѣсяцы былъ при войску и былъ вырекламованный моимъ татомъ.

— Якъ такъ, то добре, только постарайся о позволеніе отъ пана старосты.

— Добре, отче, буде сдѣлано по вашему желанію, сейчасъ пойду въ Теребовлю до пана старосты и принесу то позволеніе.

— Но то уже можемо отходити, — отозвался старый Герасимъ.

— Такъ, только ще одно я забылъ вамъ сказати, — отвѣтилъ священникъ: — знаете, Петре, що кого я вѣнчаю, то муситъ менѣ попове отробити.

— Чого собѣ отецъ желаютъ? — спросилъ Петро.

— Маешь менѣ, Петре, змолотити 12 копъ жита, и пару куръ, а ты, дѣвице. — обратился священникъ до Ксени: —- маешь менѣ полъ копы мотковъ напрясти и пару куръ. Если тото исполните, то васъ повѣнчаю, а если нѣтъ, то бывайте здоровы.

Петую не могъ ничого отвѣтити деспотови, только согласился на попове желаніе. Петро, Ксеня и старый побережникъ опустили поповство. Ксеня пойшла со своимъ татомъ домой, а Петро повернулъ до своей хатины.

Коли Петро прибылъ домой, старый Яковъ зобачилъ сына съ невеселымъ лицомъ и заразъ позналъ, що его сынови якесь нове препятствіе на дорозѣ его намѣреніямъ, такъ онь спытался: «Ну и якъ, Петре, былъ ты самъ на лѣсничовкѣ п сдѣлалъ, що треба?»

— Все было бы добре, тату, только попъ не дае менѣ жити.

— Що такого? попъ не позволяе женитись тобѣ?

— Попъ позволяе, — отвѣтилъ Петро: — только одного желае отъ мене . . .

— Чого?

— Хоче, щобы я ему змолотилъ 12 копъ жита, а отъ побережниковой дочки хоче, щобы она ему напряла полъ копы мотковъ.

— Сыну, мусишь ты и Ксеня ту роботу сдѣлати. Ничъ не вдѣете съ попомъ. — сказалъ Яковъ: — бо то его право теперь. Якъ я женился съ твоей небожкою мамою, то я мусѣлъ цѣлый годъ служити на поповствѣ передъ слюбомъ.

Петро сулухалъ словъ отца и исполнилъ данину попови. За 6 недѣль Петро и Ксеня были уже мужъ и жена. Петро малъ жену, а старый Яковъ малъ газдыню въ своей старой хатинѣ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Минулись мясницы и насталъ Великій постъ. Снѣги начали таяти.

Подули теплыи вѣтры и солнечко почало своими лучами пригрѣвати, такъ що въ короткомъ, часѣ земля осушилась и настала прекрасна весна.

Всѣ хлѣборобы тягнулись на ролю и засѣвали земленьку овсомъ и ячменемъ. Всѣ Воличане спѣшились въ поле, только Петро не спѣшился до сѣйбы, бо онъ не малъ своего грунту, только малъ его отецъ малый кусъ земли при старой хатинѣ, на которомъ могъ заледви посадити цыбульи на запражку до стравы.

Петро не малъ, що робити, такъ онъ пошолъ служити до скарбу. Рано вставалъ, а поздно лягалъ. Тяжко онъ робилъ на тотъ кусокъ хлѣба, но онъ не нарѣкалъ на свою злу судьбу. Онъ жилъ въ любви и згодѣ со своей женой и то была его радость и утѣшеніе въ горѣ.

Начала земля покрыватись зеленою травою, такъ старый Яковъ сталъ въ наймы для цѣлой громады. Воличане зганяли худобу, а Яковъ сталъ пастухомъ той худобы. Каждого дня доставалъ онъ отъ каждого газды обѣдъ и бохоня хлѣба или миску пашни, такъ що, коли прійшла зима, то Яковъ малъ нѣсколько корцовъ пашни и нѣсколько десятковъ сухихъ хлѣбенятъ., Петро доставалъ плату и паливо съ фольварку. А Ксеня достала отъ своего отца корову, котору тримала въ маленькомъ хлѣвцѣ. Черезъ лѣто Яковъ пасъ корову вразъ съ громадской худобою, а на зиму отводили ю на лѣсничовку, бо на лѣсничовкѣ у отца было подостаткомъ паши.

Петро и Ксеня въ згодѣ и любви жили такъ, що имъ здавалось, що они ино теперь побрались. А ту, Богу дяковати, на Мытареву недѣлю минуло шесть лѣтъ ихъ супружеского сполужитья.

Русска пословица говорить: «Богачъ богатый землею и грошами, а бѣдный — дѣтьми». Такъ оно было въ дѣйстности и у Петра. Односельчане Петровы мали по 40 морговъ земли, а мали двое или найбольше уже трое дѣтей, а часто ни одного. Петро бѣдакъ малъ двѣ руки и десять пальцевъ до роботы и моргъ земли, который съ тяжкимъ трудомъ купили, но на тотъ моргъ земли — пятеро дѣточокъ. И онъ мусѣлъ ихъ всѣхъ пріодѣти и накормити. Онъ всегда говорилъ: «Нехай мои дѣточки ростутъ, колись я буду мати съ нихъ потѣху на стары лѣта». Малъ онъ двухъ хлопцевъ и то были найстарши: Михась числилъ пять лѣтъ, другій, Остапъ — 4 роки, а молодшіи были дѣвчата — Мартуся, Анна и Марія.

Каждому человѣку инакша доля предназначена. Каждый живый человѣкъ живе-годае. Такъ само и Петро одного вечера прибылъ съ роботы; было то осенною порою. Тяжко того дня онъ наробился коло панскихъ картошокъ. Жена приготовила вечерю, Петро засѣлъ къ столу, но ніякъ ему въ тотъ разъ страва не смакувала. Такъ и всталъ и перекрестился, поставилъ ложку и отойшолъ.

— Чому не съѣдаешь вечери? — отозвалась жена.

— Я столько спожилъ, сколько могъ, — отвѣтилъ Петро.

— По не туда дорога, Петре, — обратно сказала Ксеня: — ты чогось тяжко погруженный думками. О чомъ ты мыслишь, скажи, Петре, правду?

— Вотъ хитра ты, моя люба жено, наколи ты спознала мои мысли. Нема рады, только потреба тобѣ высказати мои мысли и намѣренія. Слухай, жено! уже, Богу дяковати, седьмой рокъ наступилъ отъ поры, коли мы подружились. Шесть лѣтъ мы прожили въ тяжкой мозоли и роботѣ, шесть лѣтъ я стою невольникомъ скарбовымъ и рабомъ панскимъ. За лиху плату я служу, за шесть лѣтъ мы ничого не придбали, кромѣ того шнура земли. Дивись, жено, на тіи дробяенькіи дѣточки, ихъ така судьба жде, яку я ныншняго часу посѣдаю. Если я въ томъ часѣ, въ моихъ молодыхъ лѣтахъ, не постараюсь полѣпшити долю, то они мене колись проклянутъ и скажутъ: «Бодай насъ тато былъ не родилъ на свѣтъ на таку чорну бѣду!»

Подчасъ того розговору жена Петрова и старый Яковъ слухали уважно, коли онъ говорилъ о своей бѣдѣ, но коли Петро вымовилъ при концѣ слова: «Бодай насъ тато былъ не родилъ на свѣтъ на таку бѣду», старому Якову сдѣлалось тяжко коло сердца и онъ собѣ подумалъ: «Мае слушность мой сынъ Петро, пощо я его родилъ на таку нужду?» и старому покотились слезы съ очей по его сморщенномъ лицѣ.

Петро споглянулъ на отца, що тотъ залился слезами изъ жалю, и сказалъ: «Тату, не плачьте, простѣть менѣ, що я васъ обидѣлъ такими словами. Я не сказалъ противъ васъ, бо тому тридцать лѣтъ свѣтъ не былъ отвореный, якъ нынѣ, и вы не могли ничого сдѣлати, щобы полѣпшити свою долю, но нынѣшнимъ часомъ свѣтъ отвореный. Если не можно своей доли полѣпшити въ своей землѣ, то можно счастья пошукати въ чужихъ сторонахъ, за глубокой и широкой водой, якъ въ Бразиліи или въ Канадѣ».

— Що, ты гадаешь ѣхати за море? — отозвалась Ксеня.

— Такъ, моя люба жено, тамъ люди счастья шукаютъ и легче жіютъ. Чому-жъ менѣ не поѣхати и не полѣпшити своей доли?

— И ты бы ся Бога не боялъ, и мене съ такими малыми дѣтьми ту полишилъ?

— Власне, моя жено, Я боюсь Бога и страхъ маю, що колись буду наказанъ за то, що могъ счастье и талантъ знайти, только менѣ не хотѣлось.

И снова, зацарила гробова тишина въ бѣдной хатинѣ. По долгомъ молчаніи отозвался Яковъ до сына: «А где-жъ ты, сыну, возьмешь грошей на дорогу?»

Петро не зналъ, що отвѣтити на вопросъ своего отца. Онъ малъ намѣреніе корову и тютюнъ спродати, но боялся выявити то намѣреніе. Но, наконець, такой сказалъ: «Тату, продаймо тютюнъ, который намъ того года прекрасно зародится, и. . .

— И корову! — доповѣлъ Яковъ.

Петро только кивнулъ головою въ отвѣтъ.

— А що тіи дѣти будутъ робити безъ ложки молока? — отозвалась перестрашенна Ксеня.

Петро не могъ дати ни найменыного отвѣта. Онъ зналъ добре, що забере кормитедьку своихъ дѣтей.

«Пощо менѣ та Канада до головы впала? Где я поѣду? Зачѣмъ?» — такіи мысли набѣгли ему въ тотъ часъ въ голову.

Яковъ видѣлъ, що сьшъ не отвѣчае, такъ онъ отозвался: «Богъ батько, Онъ дѣтьми заопѣкуесь. А если ты, Петре, думаешь ѣхати и знайти счастье, нехай тебе Богь провадитъ».

На такіи слова Петро повеселѣлъ. Передъ его очами сталъ, якъ вырисованый, рай за моремъ и лучша доля для его дѣтей.

— Ну, пора спати намъ, — отозвался Яковъ: — а завтра пойдешь за купцемъ.

По тыхъ словахъ Яковъ выйшолъ изъ хаты, а Петро и его жена поклались спати.

Ночь была ясна. Мѣсяцъ и звѣзды обсвѣчували землю. На селѣ было тихо, только где-негде собака заскавулѣла.

Яковъ споглянулъ въ гору на облака и удивился: тамъ бачилъ огненный столбъ. «Що то може означати?» — подумалъ онъ. Еще разъ споглянулъ въ гору, но видѣнія уже не было.

Съ неспокойными мыслями вернулся Яковъ въ хатину и поклялся спати.

На другій день рано вся челядь повставала. Того дня Петро не шлолъ до роботы, только пошолъ до мѣстечка Теребовли за своимъ дѣдомъ.

Дѣти повыбѣгали изъ хаты, игратись и бавитись: «А дивись, Мартусю, — сказалъ Михась: — якъ наша вишня зацвѣла». При тыхъ словахъ Михась выдрапался на дерево, наломалъ цвѣту и побѣгъ въ хату.

— Дѣдусю, — кричалъ Михась: — дивѣться, сколько мы маемъ цвѣту.

— А где вы того набрали? — пытался Яковъ дуже здивованый.

— Мы на деревѣ наломали.

Яковъ взллъ до рукъ, и дѣйсно, то былъ цвѣтъ вишни. Вышолъ старикъ изъ хаты и побачилъ много деревъ, которы были бѣлы, якъ молоко.

— Що за чудо, що осенной порою цвѣты цвѣтутъ? Чи не буде часами якой слабости въ селѣ? Въ ночи бачплъ я на облакахъ огненный столбъ . . . . Охъ, щось недоброго страшного предчуваю. Господа Боже, стережи насъ грѣшныхъ!

Солнечно уже въ гору поднеслось, было уже недалеко полудня. Петро тымчасомъ прибылъ съ мѣста, а съ нимъ прибылъ жидъ купити корову. Корова была гладка, такъ що жидъ заплатилъ грошей, що могло выстарчити на половину дороги. А на другую половину спродали тютюнъ.

Заразъ того самого дня Петро пойшолъ до мѣстцевого корчмаря, щобы тотъ написалъ ему до агента. Жидъ написали и утѣшалъ Петра, що найдальше за тыждень Петро отъѣде въ Канаду.

Петро сталъ готовитись до отъѣзду, Минулъ тыждень часу и пришла для Петра шифкарта такъ, що еще малъ 5 дней часу въ дома до отъѣду.

На другій день цвѣтъ опалъ съ дерева. Стало сумно, звычайно, якъ въ осени.

Петро пошолъ въ церковь и высповѣдался. Онъ готовился въ дорогу, якъ на смерть. «Звычайно, дорога далека, Богь знае, чи я доѣду живый», — подумалъ собѣ Петро.

Прибылъ Петро изъ церкви, жена его Ксеня приготовила обѣдъ.

— Сѣдай, Петре, — каже она: —- пообѣдай съ нами ту остатню недѣлю въ купѣ, бо Господь знае, чи коли забачимось. Може то поcлѣдній разъ обѣдъ спожіешь сь нами.

Отъ такихъ словъ Петрови стало тяжко на сердцѣ. Онъ ничого не отвѣчалъ, только слезы покотились ему съ очей.

— Петре, не плачь, — отозвалась Ксеня: — я бачу що тобѣ тяжко насъ покидати. Возьми и занехай ту Канаду. Се ничого, що коровы нема, гроши есть, то буде друга.

— Нѣ, Ксеньо. того я не зроблю, куда я пустился, тамъ и поѣду. Но за обѣдъ тобѣ спасибо, я не можу ѣсти якійсь жаръ чую въ головѣ, лучше я положусь на хвилину въ постель, може менѣ легче буде.

Петро положился спати въ постель сь горячою головою. Полежалъ до вечера, хотѣлъ вставати, по почулся сильно ослабленнымъ въ велжой горячкѣ. Того дня онъ не вставалъ, только лежалъ цѣлу ночь. На другій день рано Петро не могъ встати сь постели. Отець Яковъ и жена Ксеня сильно занепокоились такою наглою хоробою и сейчасъ рѣшили послати до Теребовли по доктора.

Прибылъ докторъ, осмотрѣлъ больного и лишь головою покрутилъ отъ неудовольствія. Сейчасъ приказалъ прикликати тамошного войта.

— Чого желаете? — спросилъ прибившій войтъ.

— Пане начальнику, — отвѣчае докторъ: — сейчасъ прикажѣть поставити варту коло той хаты, такъ щобы никто не могъ приходити, ни выходити. Хороба есть страшна и дуже заразлива — холера.

— Ахъ, Боже мой! — зарыдала Ксеня: —- що-жъ я почну бѣдна?

— Успокойтесь, газдыню, — обратился докторъ до Ксени: — плачу вашого никто не буде слухати, только мы мусимо взятись строго до дѣла, щобы хороба не кинулась по цѣлому селу.

По приказу войта сейчасъ явилась варта и пильнувала выходу и приходу до бѣдной хатины.

Петро лежадъ въ великой горячкѣ, не тямилъ, що говорилъ. Говорилъ про Канаду, про тамошній рай. Минуль день, солнечко почало ховатись за Теребовельскій замокъ, только остатніи лучи пустило еще до бѣдной хатины, въ которой знаходилася бѣдна семья. Петро крикнулъ переразливо: «Прощайте, бо я ѣду за море!» — протягнулся и отдалъ Богу духа.

Отецъ приступилъ до Петра, сложилъ его руки на груди, перекрестился и тихо заплакалъ. Жена Петрова и дѣти наробили плачу и ляменту.

— Ахъ, поѣхалъ нашъ тато въ Канаду на вѣки! — зарыдала Ксеня.

— Дѣти, — обратился Яковъ: — будьте спокойны и не грѣшѣть противъ Бога. Богъ далъ, Богъ взялъ, най буде пмя Господне благословенно.

Похоронили Петра того самого дня безь священника, безъ парады. Оставилъ Петро жену и дѣточки и Канаду, котора мала ему долю полѣпшати, а самъ пойшолъ на другій свѣтъ.

Похоронили Петра, еще смутку не забыли, якъ тутъ наразъ до третього дня похоронили трое молодшихъ дѣтей. Вдова Ксеня такъ взяла собѣ до сердца тугу, що она тоже за два тыждни попращалась сь земскимъ свѣтомъ. Только Яковъ и двое дѣтей старшихъ остались при житью — Михась н Мартуся.

Яковъ, наколи дознался, що слабость кинулась по цѣлому селу, а тоже и въ другихъ селахъ, такъ онъ тогда еказалъ: «Я гадалъ, що то только мене Богъ покаралъ, но видно, що много людей прогнѣвило Бога».

Минулися сентябрь, октябрь и ноябрь, а съ ними забралася н хороба съ села Волицы. Зажило все по прежнему, только былъ сумъ въ нѣкоторыхъ загородахъ съ причины той, що тамъ не было въ жпвыхъ когось пзъ фамиліи, бо лежалъ въ могилѣ.

Остался Яковъ съ двома сиротами въ бѣдной и опустѣлой хатинѣ. Зимно, морозь тисне. Мусѣлъ Яковъ хатину огрѣвати и сиротъ доглядати.

Съ весной мусѣлъ Яковъ снова до роботы забиратись пасти громадску худобу, якъ и минувшими лѣтами. Пятилѣтній Михась и трилѣтня Мартуся оставались сами дома.

Одного вечера въ маѣ, въ саму субботу, взялъ старый Яковъ Михася и Мартусю, пошли, посѣдали на приспѣ подь хатиною и Яковъ почалъ говорити старинны исторіи о туркахъ и татарахъ, якъ турки бушували въ Теребовельскомъ замку.

— Дивись, Михасю! — говорилъ старый Яковъ: — на ту гору, где сонечко ховается, тамъ есть розвалины замка князя Василька Теребовельского, тамъ до нынѣ стоить армата турецка, тамъ люди йдутъ и дивятся на ту памятку, яку турки полишили. Завтрашного дня я поведу тебе и Мартусю и зобачите замокъ.

— Пойдемо, пойдемо! — отозвался Михась.

—- Слава Іисусу Христу! — дался тутъ чути чужій голосъ.

На вѣки слава! —- отозвался Яковъ и посмотрѣлъ въ сторону, откуда приходилъ голосъ.

То былъ Иванъ Стоякъ и его жена Анна, богачи на цѣле село. Грунту у него было около 40 морговъ земли и всякой худобины. Малъ онъ поверхъ 100 пней пчолъ. Однимъ словомъ, всего онъ имѣлъ подостаткомъ, только ѣшь и пей и въ молоцѣ и въ медѣ купайся. Но ему чогось не доставало до его счастья. Его Богь не поблагословилъ дѣточками, а обое вже были матерніи люди и не могли надѣятись мати своихъ дѣтей.

Сѣдайте, —- сказалъ Яковъ до прибывшихъ. А що скажете нового?

— Якове, маю до васъ прошеніе, — сказалъ Иванъ Стоякъ: — только не знаю, чи услухаете мене.

«Чого онъ бы хотѣлъ отъ мене?» — така мысль пробѣжала головой Якова, но не надумуючись долго, спросилъ: «Чѣмъ могу вамъ служити?»

Знаете, Якове, сами, — отозвался Иванъ Стоякъ: — мене Богъ поблагословилъ всякимъ добромъ, только дѣтей менѣ не далъ. Тому я прибылъ до васъ просити о одну сироту. Будьте такъ добры и дайте мнѣ одну дитину за свою.

Яковъ не зналъ, що отвѣтити на, такій вопросъ. Онъ зналъ добре, що если розлучити дѣтей, то одно за другимъ буде скучати. «А если бы Иванъ Стоякъ забралъ обыдвое, то менѣ старому буде жалко и скучно» — погадалъ онъ собѣ.

— Видно, що не маете охоты дати намъ ни одной дитины? — запыталась жена Ивана.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Яковъ: — я еще буду благодаренъ вамъ за то, що вы тою сиротою заопѣкуетесь и станете ей родичами, только въ томъ бѣда, що одно за другимъ буде скучати.

— То мы возьмемо обыдвое, — сказалъ Иванъ Стоякъ.

— Нѣтъ, того я не сдѣлаю, — сказалъ рѣшительно Яковъ: — Михась останется со мною съ причины той, що онъ калѣка, онъ мае три пальцы срослы докупы на лѣвой руцѣ. Мартусю даю вамъ.

Иди, Мартусю, до той тетки, — сказалъ Яковъ до дѣвочки.

Трилѣтна Мартуся подойшла до стоявшей женщины. Анна взяла Мартусю на руки и приголубила, якъ родна матерь.

— Ну, бывайте здоровы, — сказали богачи и отойшли къ собѣ домой.

Яковъ Послушный взялъ Михася за руку и пойшолъ съ нимъ въ хатнну. Михась почалъ плакати за Мартусей. Яковъ его заманювалъ, якъ могъ но Михась хлипалъ, пока такъ и не заснтлъ.

«Зле я зробилъ, — сказалъ сама до себе Яковъ: — що я розлучилъ дѣтей: одно за другимъ може затужити и отъ того наветъ умерти. Нема инакшой рады, а только треба рано пойти де Стояка и отобрати Мартусю. Якъ зможу, такъ и буду ховати сиротятъ.

На другій день Яковъ потѣшалъ Михася, якъ могъ, такъ що того дня Михась уже не плакалъ. Яковъ ишолъ до громадской худобы и Михася бралъ съ собою. Дома оставлялъ его самого только тогды, коли было холодно на дворѣ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сколько живетъ на свѣтѣ народовъ, всѣ маютъ свои обиталища, на которыхъ живутъ постоянно. Только одно племя, знанвое намъ, галицкимъ селянамъ, не мае своихъ постоянныхъ обиталищъ, а скитается по всей землѣ. Тыми скитальцами суть цыгане, которы тягнутая съ села на село, роскладаютъ свои шатры и ходятъ по селѣ, туманятъ темныхъ селянъ ворожбитствомъ, мантятъ и крадутъ, що попаде имъ въ руки.

Такъ, само и до Волицы прибыла тогда цѣла, ватага цыганска н разложилась на поповскомъ выгонѣ. Воличаие, коли побачили непрошенныхъ гостей, сейчасъ постановили выгнати цыганску орду. Явъ загадали, такъ и зробили. Еще не успѣли цыгане розложити шатра, якъ тутъ наразъ прибылъ Волицкій войтъ и приказалъ имъ сейчасъ выбиратись изъ села. Не было иншой рады, мусѣли покоритись.

Цьнане сычали со злости, якъ змѣй. Они напосѣлись якусь злобу сдѣлати, щобы помститись за то на Воличанахъ.

Того самого дня на дворѣ не было хорошо. Дробный дожджикъ сѣкъ и вѣтеръ холодный потягалъ. Тому то и Михась мусѣлъ остатись самъ вдома, а его дѣдусь пойшолъ пасти громадску худобину.

Передъ вечеромъ вѣтеръ хмары розогналъ, солнечко показалось и настала погода. Михась выбѣгъ изъ хаты и побѣгъ дивитись на попову сѣножать. Цыгане якъ разъ въ тотъ часъ рушали въ дорогу и побачили хлопчину самотного, якъ бавился въ ямки. Сейчасъ ватажка цыганскій выскочилъ съ возовой буды, розглянулся на всѣ стороны, чи нѣтъ якихъ свидѣтелей, подскочилъ до малого хлопчины и вхопилъ его въ свои руки. Хлопчина пробовалъ кричати, но ватажка закрылъ ему уста, занесъ до буды и далъ до рукъ цыганкѣ.

Михась пробовалъ освободитись изъ цыганскихъ рукъ, но надармо. Стара цыганка вхопила его въ свои страшны руки, стиснула губу и затиснула рукою такъ, що Михась не могъ и пискнути.

Того самого дня цыганска орда ѣхала цѣлую ночь безъ остановки въ полночну сторону. Почало солнечно спускатись до вечерного заходу другого дня, тогда цыгане пріостановились въ невеличкомъ селѣ Тарнополоьского повѣта, въ Зеленыхъ Гаяхъ.

Зелены Гаи роскинулись на большомъ пространствѣ — семь миль австрійскихъ. Село жителями не велико, но загорода отъ загороды роскинена далеко. Цьнане расположились таборомъ подъ селомъ. Нѣскодько цыганъ кинулось въ село за добычею, а решта осталася въ таборѣ.

Настала темная ночь. Цыгане посбивались въ свои шатры и поклались спати. Михася старая цыганка поклала кого себе и стерегла его, щобы не убѣжалъ.

Михась мусѣлъ повиноватись старой вѣдьмѣ. Онъ легъ побочъ ней и лежалъ тихо и въ великомъ страху. Мѣсяцъ со звѣздами свѣтилъ на высокомъ небѣ такъ, що было видно, якъ въ день. Скоро цыганскіи скитальцы позасыпляли крѣпкимъ сномъ, только малого хлопчины не брался сонъ. Онъ поднесъ головку, прислухался, чи всѣ спять, тогда всталъ и опустилъ шатро.

Куда идти? Того Михась не зналъ, но чи не все равно? Своимъ дитинячьимъ розумомъ онъ понялъ, що тіи заволоки его украли отъ его дѣдуся и хотятъ увезти его съ собою. Не надумуючись долго, онъ почалъ утѣкати полями въ заходну сторону.

Ишолъ онъ, дольшій часъ, ажъ накопецъ пришодъ до якойсь загороды, котора была обведена глубокимъ ровомъ и обсажена деревомъ. Въ серединѣ той загороды стояла невеличка буда, подобна до малой хатины. Двери были отчинены, но въ серединѣ хатины не было ничого, кромѣ соломы.

Михась увійшолъ въ ту хатину, положился на солому и заснулъ крѣпкимъ сномъ.

А теперь оставимо спячого Михася на короткій часъ и вернѣмся обратно въ село Волицю. Коли Яковъ Послушный повернулъ съ роботы до своей загороды и не засталъ Михася, почалъ глядѣти и пытатисъ по всѣхъ сосѣдахъ, чи не видѣли хлопчины. Но никто не зналъ ничого о Михасѣ. Тогда пойшолъ Яковъ до Ивана Стояка, где была Мартуся, но и тамъ Михася не было.

Повернулъ Яковъ до хатины тяжко заклопотанный. Розмышлялъ онъ на всѣ способы, где могъ подѣтись хлопчина. При томъ почалъ нарѣкати самъ на себе и на свой слабый розсудокъ: «Вотъ Божа кара спала на мене! Еще недавно моя люба семья знаходилась разомъ со мною, а нынѣ я остался самъ, якъ пустельникъ въ той пусткѣ. Я гадалъ, що того хлопчину буду мати коло себе, но, видно, иначе судьба склалась, бо онъ где-то запропастился, якъ подъ землю».

И горько заплакалъ старый Яковъ надъ своею недолею и такъ положился спати.

Яковъ Послушный спалъ на причу въ своей хатинѣ, а въ то самое время въ чужой загородѣ на соломѣ спалъ Михась. Загорода та была пасѣчискомъ, въ которомъ стояла пасѣка одного газды изъ села Зеленыхъ Гаевъ. Властителемъ пасѣки былъ заможный газда Панько Русый.

Былъ то богачъ на цѣле село. До пасѣки посылалиъ онъ на ночь найбольше наймита, который пріучовался робити коло пчолъ. Той ночи около 12 годины, однако, пришли они оба до пасѣки. Увійшли они до хатины засвѣтили лихтарни и побачили снячого хлопчину. Панько Русый споглянулъ на наймита, а наймитъ на свого господаря и долго стояли они такъ молчки.

Наймитъ перестрашиля и первый отозвался: «Кто се есть? Чи то есть чоловѣческа постать, чи може якій злый духъ? Якъ разъ теперь полночь, коли можно побачити злыхъ духовъ».

«Всякое дыханіе да хвалитъ Господа!» — крикнулъ здоровымъ голосомъ Панько Русый, такъ що Михась пробудился и почалиъ плакати.

— Кто ты есть? — сказалъ смѣючись Панько: — Може ты злый духъ?

— Нѣ, я назывась Михась, — отвѣтилъ хлопчина.

— Чій ты есть?

— Дѣдуся нашого.

— Якого дѣдуся?

— Старого дѣдуся Якова, — отвѣтиль Михась.

— А где-жъ есть твой дѣдусь?

— Погнали худобу пасти.

— Кто тебе сюда привелъ?

— Я самъ сюда прибылъ.

— Отъ кого? — спросилъ Панько.

— Они мене взяли такъ, що дѣдусь не знали.

— Съ откиль тебе взяли?

— Я бавился на сѣножати, — говорилъ съ плачомъ Михась: — а они, такіи страшны люди мене забрали съ собою. Я плакалъ и просился, но они такой силой забрали мене съ собою. Я не спалъ, но коли они спали, я всталъ и пойшолъ черезъ поле. Я не знаю, где я зайшолъ, но я хочу своего дѣдуся.

— Не плачь, хлопче, — сказалъ Панько: — я тебе завезу до дѣдуся. Но якъ ты зовешься?

— Я зовусь Михась.

— А малъ ты тата и маму?

— Я не знаю, я малъ только дѣдуся и сестру Мартусю.

Видѣлъ Панько Русый, що не дознается ничего отъ хлопчины, та пересталъ дальше выпытоватись его, лишь сказалъ: «Лягай спати, а завтра я тебе завезу до дѣдуся».

Михась легъ спати, Панько Русый прикрылъ его веретой, а самъ взялся до роботы коло пчолъ. Рано по роботѣ Панько съ нанмнтомъ и хлопчиною поѣхали домой.

— Чій то хлопчина? — спыталася жена Панька Елена.

— Чій бы были, нашъ! — отвѣтилъ Панько.

— Я, тя, человѣче, не розумѣю.

— Та будь спокойна, бабо, подожди, а всего дознаешься. Лучше возьми теперь того хлопчину межи наши дѣти, а позже я тобѣ все розскажу.

За хвилю Панько оповѣдалъ своей женѣ Еденѣ всю исторію, якъ онъ съ наймитомъ нашолъ спячого Михася въ будѣ и якъ не могъ ничего отъ него дознатись.

— Теперь я дамъ до газеты объявленіе, — говорилъ Панько: — що я знайшолъ заблукавшогося хлопця, то може кто зголосится за нимъ, а до того часу най онъ остается у насъ.

— Слухай но, Паньку, — отозвалась Елена: — чи хиба мы татаре, чи безъ сердця, щобы мы того хлопчика не потримали у себе, доки кто не зголосится, а если никого не буде, то най росте у насъ. Маемо пятеро своихъ, то еще и того выгодуемо.

По тыхъ словахъ забрала Елена хлопчину до хаты, обмыла, переодѣла, нагодувала и сказала до своихъ дѣтей: «Возьмѣть того хлопца на дворъ и бавьтеся разомъ, а не бейте его.

— Не бойтесь, мамо, — отозвалась четырехлѣтня дѣвчинка: — я его не дамъ бити. А якъ онъ зовется, мамо?

— Михась, — отвѣтила Елена.

—- Охъ, мамо, то теперь мы будемо мати два Михася, — сказала дѣвчинка н побѣгла разомъ съ другими дѣтьми на дворъ бавитись.

Панько Русый еще того самого дня написалъ до газетъ, що у него находится хлопчина. Но минали дни за днями, и тыждни, и мѣсяцы, а никто не являлся за хлопчиною.

Одного дня сказалъ Панько: «Слухай но, Елено, якъ ты думаешь, чи будемо тримати того хлопчину и на дальше, чи отвезти его до Тарнополя до пана старосты?

—- Нѣтъ, най останется у насъ, дивись, якъ онъ до насъ и до нашихъ дѣтей привыкъ.

— Ну, если такъ говоришь и хочешь статися ему матерію, то най буде у насъ, а якъ подросте, то може коли нибудь своихъ родичей отнайде.

И справдѣ, Елена стала Михасеви родною матерію, она ока не закрыла на него, она коло него ходила такъ, якъ бы коло своей родной дитины. Съ часомъ Михась почалъ кликати Елену мамою, а Панька — татомъ.

Прійшла пора Михасеви идти до школы. Михась пойшолъ въ школу, пильно учился, за що учитель его любилъ и неразъ другимъ ученикамъ за примѣръ ставилъ. За то Михась наробилъ собѣ вороговъ межи самими учениками. Неразъ его боронила Марійка, 7-рочна донька Панька. Она была рокомъ молодша отъ Михася. Она его мала за брата, а онъ ей малъ за сестру.

Паньковы дѣти любили Михася, кромѣ одного Юрка. Юрко былъ найстаршимъ хлопцемъ у Панька, — малъ 13 лѣтъ. Онъ не любилъ Михася, ни своей сестры Марійки, бо та всегда представляла дома Михася за найлучшого ученика въ школѣ межи школярами.

Одного разу запыталася Марійка Юрка: «Юрцю, чого ты такій недобрый на нашого братчика Михася, ты повиненъ быти задоволенный, що нашъ Михась найлучше ся учитъ?»

— Якій онъ нашъ братъ, — гримнулъ Юрко: — я такихъ братьевъ маю сотки.

— А то чому? — спыталася Марійка.

— А то тому, що онъ знайда.

— Чекай, Юрцю, я поспытаюсь мамы, чи то правда, — сказала Марійка и побѣгла до хаты: «Мамо, чи то правда, що нашъ Михась знайда?» — спросила она у Елены.

— Кто тобѣ таке сказалъ?

— Нашъ Юрцьо.

На тѣ слова не знала Елена, що отповѣсти дѣвчинѣ, но, наконецъ, сказала: «Не слухай его, Михась мой сынъ, а васъ всѣхъ братъ, иншого слова ему не кажѣть, бо онъ буде плакати».

— Нѣ, мамо, нашъ Михась того слова еще не чулъ, только Юрцьо менѣ сказалъ, що нашъ Михась не нашъ братъ, а лишь такій знайда.

— Не слухай его, а иди и скажи Юрцеви, що я его хочу видѣти.

Марійка побѣгла и закричала на Юрця: «Юрцю, иди, мама наши хочутъ тебе видѣти».

Прійшоль Юрцьо до хаты: «Чого хочете, мамо?»

— Юрцю, не кажи больше никому, що напгь Михась знайденный, бо то не ладно. Ты найстаршимъ у насъ и ты добре памятаешь, явъ тато съ наймитомъ знайшли его, але ему того не припоминай и никому ничого не кажи.

— Добре, мамо, добре, — отвѣтилъ сынокъ: — я никому не буду говорити.

Минуло 17 лѣт часу, якъ Михась жилъ у Панька Русого. Михась выросъ на здорового молодца, Онъ былъ высокого росту, широкихъ плечей, що не было ему пары па цѣле село. Былъ удалый, веселый между молодежью. Не одной дѣвчинѣ онъ залѣзъ до сердца. Но онъ еще не думалъ о женитьбѣ, бо еще старшій отъ него братъ былъ неженатый.

Юрко не любилъ Михася и всегда ему шкодилъ, якъ только могъ. Одной недѣли молодежь наняла музыку и пополудни начали танцы. Былъ тамъ и Юрко, былъ и Михась. Но Юрко видѣлъ, що Михась грае всегда перву роль между молодежью, такъ онъ постановилъ за всяку цѣну зальяти ему горячого сала за скору. Въ своей злости онъ пошолъ напередъ до жида и подпилъ собѣ горѣлки, а такъ пришоль на музыку. Якъ разь Михась гулялъ съ Марійкою. Юрко приступилъ до нихъ, застановилъ Михася въ танцѣ и сказалъ на цѣлый голосъ: «Ты, знайдо, не вартъ гуляти съ моею сестрою».

Марійка почала просити Юрка: «Юрцю, братику, що ты говоришь, та-жъ Михась нашъ брать!»

— Молчи, дурна козо, ты ничого не знаешь! — гримнулъ подвыпившій Юрко: — онъ есть знайдухъ, а ты больше не важись съ нимъ идти въ танецъ.

Михась видѣлъ, що Юрко хоче на немъ свою злость выльяти, такъ сейчасъ уступился на бокъ и смутный стоялъ, пока не скончился танець.

Сейчасъ послѣ танца Марійка приступила до Михася и спросила: «Михасю, що ты злого заподѣялъ нашему Юркови?»

— Марійко, клянусь на Бога, що я ничого злого ему не сдѣлалъ и не знаю, чого онъ мене напастуе. Ты чула сама, якъ онъ мене обидѣлъ и прозвалъ мене знайдой. Що то може значити? Того я ему не дарую. Я его врегда любилъ и я его всегда таилъ передъ нашимъ отцомъ, коли онъ що нибудь злого выстроилъ.

— Михасю, Михасю! — отозвалась Марійка: — даруй ему еще тотъ разъ, я буду сама старатись, щобы нашъ Юрко тебе перепросилъ. Постой тутъ одну хвилину, а я его покличу.

И Марійка скоро приступила до Юрка и сказала: «Юрцю, ходи-но до нашого Михася, онъ хоче съ тобою щось поговорити.

— Маршъ отъ мене! — выкрикнулъ Юрко; — я не хочу нпчого мати до дѣла съ заволоками.

Марійка увидѣла, що ничого не вдѣе, отступила отъ брата Юрка и пошла до Михася. Хотѣла отозватись до него, но не могла, только залилась слезами.

— Не плачь. Марійко, — сказалъ Михась: — ты ничого не вдѣешь, видишь, що въ нашого Юрка вступилъ зяый духъ. Иди и гуляй, а я пойду домой.

— Пожди, пожди, Михасю ! — просила Марійка.

— Нѣ, Марійко, я мушу музыку опустити, а ты гуляй, — отповѣлъ твердо Михась и пошолъ виростъ до дому.

Михась не увійшолъ сейчасъ въ хату, а остановился въ саду, сѣлъ собѣ подъ грушу и тяжко задумался, «Що то значитъ, — спросилъ онъ самъ себе; — що мой братъ мене нынѣ такъ зганьбилъ? Чому онъ мене прозвалъ знайда? та-жъ его отецъ тотъ самый, що и мой, и та сама матерь. А може тутъ дѣетсл якась тайна? Може дѣйствительно я якій знайдухъ и незаконного ложа . . . Но той обиды не подарую Юркови, приведу его до родичей, най докаже, що сказалъ»,

Солнечко уже ховалось за невеликій горбы до вечерного западу, послало еще послѣдніи лучи свѣта и сховалось. На дворѣ стало темнѣти, а Михась все еще сидѣлъ съ своими думами. Уже молодежь поросходилась по домамъ; где некуда почали собаки брехати и они своимъ лаемъ розбудили его съ глубокой задумы. Онъ всталъ и пойшолъ въ хату.

Вся челядь была уже въ хатѣ, только не было Михася и Юрка.

— Вотъ добре, що идешь, Михасю, еще щобы былъ Юрко, бо вечера уже давно готова, — сказала мати Елена.

Но Михась на тѣ слова, ничого не отвѣтиль, только подойшолъ до стода и сѣлъ на лаву, при чемъ подперъ рукою щеку и глубоко задумался.

— Михасю, — отозвалась Елена: — що съ тобою нынѣшняго вечера? Ты прійшолъ съ музыки и малъ бы-сь быти веселымъ, а ты такій сумный, якъ туча?

— Мамо! — отозвалась Марійка: — нашъ Михась не былъ на танцяхъ.

— Чому? — спытала Елена.

— Бо нашъ Юрко его прозвалъ между хлопцами и дѣвчатами гидкимъ словомъ.

— Якимъ словомъ? — запыталася торопливо Елена.

— Ой, не могу того слова сказати, — отгварялась Марійка.

— Скажи, скажи, не бойся, я хочу все знати, — проговорила твердо мама и приступила до доньки.

— Если такъ то скажу вамъ, мамо. Я гуляла съ нашимъ Михасемъ, а нашъ Юрко приступилъ, застановилъ насъ въ танцѣ и сказалъ до Михася: «Ты не вартъ, знайдо, гуляти съ моею сестрою», такъ голосно, що вся молодежь чула. Нашъ Михась засоромился и пошолъ до дому. Я хотѣла ихъ погодити, но нашъ Юрко еще мене прозвалъ дурною козою.

— Що съ тымъ нашимъ Юркомъ теперь дѣется? —отозвалась печально Елена: — но вы, дѣти, будьте спокойны, прійде вашъ отецъ оть начальника, онъ васъ погодитъ.

Еще не закончила словъ Елена, якъ за дверьми дались чути кроки и въ хату увійшолъ Панько.

— Чого такъ поздно приходишь? — спросила Елена.

— Эхъ, стара, хоть не пытай.

— А хиба, я тобѣ не жена, щобы я не могла спытата, що такого сталось?

— А вотъ, що сталось: тотъ нашъ старый лобуръ Юрко наварилъ новой каши въ селѣ.

— Що такого онъ зробилъ? — спросила перестрашенна Елена.

— А що? Напился браги, щось тамъ между молодежью робилъ авантуру, а Морткови выбилъ окна и бороду обдеръ.

— Охъ, Боже мой милосердный! — засумовала Елена: — а где-жъ онъ теперь?

— Та где бы былъ? Въ громадскомъ арештѣ. А завтра рано жандармъ поправадитъ его до мѣста до Тарнополя.

— Ну, старый, и ты до того допустишь?

— А най забераютъ лайдака, якъ посидитъ за кратами, то буде знати, якъ заколотъ робити.

— Охъ, тату, не робѣть того, бо то нефайно для васъ и для насъ, — начала просити Марійка.

— А ты чому такъ снова надулся, якъ грецкій когуть? — заговорилъ Панько до Михася.

На тѣ слова Михась всталъ и сказалъ: «Отче, годѣ менѣ дальше терпѣти нашому Юркови. Онъ мене напастуе на каждомъ кроку. Я стараюсь его обминати и терплю ему, но довольно, больше не могу».

— Що онъ тобѣ такого сдѣлалъ?

— Онъ мене нынѣ назвалъ знайдои, такъ що мене теперь цѣле село буде называли такимь именемъ. Я дуже васъ прошу, розскажѣть менѣ правдиву исторію моего житья, бо тутъ щось ся крые тайного.

— У мене нема ніякихъ тайнъ, только вы всѣ мои дѣти одинаковы, — сказалъ Панько. — А теперь, стара, давай вечеряти, бо уже пора идти спати, а коли Юрко приде до дому, то я зроблю справу между вами.

Елена дала вечерю. По вечерѣ всѣ помолились и пошли спати.

На другій день рано Елена съ Марійкою и другими дѣтьми взялись до роботы, а Панько и Михась собирались въ поле. Михась вывелъ изъ стайни кони и запрягъ. Уже мали ѣхати, якъ тутъ прибылъ отъ громадского начальника посланецъ.

— Слава Іисусу! — сказаль посчтанецъ.

— На вѣки слава! — отвѣтилъ Панько и спросилъ: «Що скажете, Павле?»

— Та я пришолъ отъ пана начальника, щобы вы ишли до канцеляріи.

— А кто тамъ есть?

— О есть панъ вахмистръ и нашъ жидъ Мортко.

— Добре, — ответилъ Панько: — иди и скажи, що я заразъ тамъ буду.

Стара Елена, увидѣвши громадского посланца, вышла изъ хаты и спросила Панька: «Чого тотъ присяжный хотѣлъ отъ тебе?»

-— А хиба ты не знаешь, — отвѣтилъ Панько: — послали за мною, щобы я ишолъ полагодити тоту справу со жидомъ за Юрка.

— Иди, иди, старый, та полагоди, якъ найскорше, а Юрко най вертается до дому, бо раоота жде.

— Работа зробится безъ твоего Юрка, а его най заберутъ до мѣста, а якъ посидитъ, то ся поправитъ.

— Паиьку, не робь того, то бы былъ смѣхъ для насъ, щобы нашого сына жандармы провадили, якъ якого бандита, а що онъ тамъ окна выбилъ, то еще не така шкода. Иди, иди, Паньку, и робь такъ, щобы было добре.

Панько больше на тѣ слова не отзывался, а пошюлъ впростъ до громадской канцеляріи. Тамъ уже на него чекали.

— Слава Іисусу! — сказалъ Панько.

— На вѣки слава ! -— отвѣтилъ войтъ.

— Чого желаете отъ мене?

— Ну, — поспѣшилъ заговорити Мортко: — а хиба вы не знаете. . . .

— Молчи, жиде! — крикнулъ жандармъ.

— Знаете такъ, Паньку, —началъ войтъ: — вчерайшого дня вашъ сьшъ Юрко выбилъ въ корчмѣ окна и Морткови урвалъ трохи бороды.

— Ну, якъ то троха? — запротестовалъ Мортко: — оно менѣ вся моя борода урвало.

— Молчи, жиде, я говорю! — крикнулъ войтъ, а звертаючися до Панька продолжалъ: — и якъ вы, Паньку, думаете погодити тутъ или пойти въ судъ? Я бы вамъ радилъ, що лучше бы было, если бы вы погодилися тутъ.

— Жиде, — обернулся Панько до Мортка: — за що онъ тобѣ выбилъ окна?

— Ну, я не знаю, — розвелъ руками Мортко.

— А може онъ былъ пьяный? — спытался Панько.

— Пане Панько, оно было пьяне, якъ тото безрога.

— А где онъ напился? — спросилъ войтъ.

— Ну, где? въ корчмѣ, —- отвѣтилъ спокойно жидъ.

— Пощо ты давалъ ему пити?

— Ну, якъ не дата, якъ оно хоче и гроши мае?

— Видишь, жиде, що вина тутъ твоя, — сказалъ войтъ: — не треба было дати ему водки, то не было бы бѣды.

— Ну, — отвѣтилъ жидъ: — я ему не льяло, я ему только поставило на столъ и оно само у себе льяло.

— Довольно, Мортку, твоего балаканья, — сказалъ войтъ, а свернувшись въ сторону Панька, онъ проговорнлъ: «А вы, Паньку, мусите вставити пару шибъ и буде окончена вся справа».

— Ну, пане вуйцье! — залепеталъ жидъ: — а якъ же буде съ моя борода?

— Буде такъ, що она съ часомъ сама выросте.

— Най мнѣ Богъ буде за свѣдка, що я того не подарую, я буду подати ажъ до саме Львовъ.

— Можешь! — замѣтилъ спокойно Панько.

— Ну, ну! — замручалъ Мортко и оставилъ громадску канцелярію. Сейчасъ войтъ пустилъ Юрка домой. Юрко прибылъ да хаты и было ему соромъ подивитись на родичей и на Михася и на Марусю, бо зналъ, що наварилъ лиха. Онъ каялся теперь, що нанесъ Михасеви такого стыду межи молодежью. Не обзываючись до никого, онъ сѣлъ на фуру и поѣхалъ въ поле до роботы.

Робили они всѣ коло картошки. Около двѣнадцатой годины стали они на полудне подкрѣпитись. Панько тогда отозвался: «Вы полуднуйте, а я пойду до пасѣки».

Юрко, Марійка и Михась заѣдали хлѣбъ и сало съ солью, а коли скончили, Марійка перша заговорила: «Юрщо, скажи намъ, що съ тобою вчера было?»

— Ничо! — отвѣтилъ Юрко.

— Якъ то ничо, а хиба ты не тямишь, якъ я п Михась гуляли, а ты насъ застановилъ и сказалъ, до Михася: «Ты, знайдо, не вартъ гуляти съ моею сестрою». Що ты думалъ, то хиба Михась не наши братъ?

— Такъ, онъ напгь брать, но не родный.

— А то якъ? — спыталася Марійка.

— Такъ. що наши тато его знайшли въ пасѣчиску, коли онъ малъ ино четыре роки.

— Неправда твоя! — крикнулъ Михась.

— Добре, поспытайся нашого тата, они тобѣ лучше розскажутъ все, бо я малъ лишь осемь лѣтъ, то добре не тямлю.

На тѣ слова Михась ничого не сказалъ, лишь всталъ и пошолъ прямо до пасѣки, где находился Панько. Коли Панько узрѣлъ Михася, удивился и першій отозвался: «А ты що скажешь?»

— Тату! — отвѣтилъ Михась: — будьте для мене настолько добры и скажѣть менѣ то, о що я буду васъ просити.

— Сыну, ты выросъ у мене, всегда я тебе услухалъ, о що ты мене просилъ, и нынѣ тобѣ розскажу, о що ся тобѣ росходитъ.

— Тату, розскажѣть менѣ, якъ вы мене знайшли въ томъ мѣстцѣ, где мы теперь находимося.

Панько Русый, заскоченный несподѣванно такими словами, не могъ больше таити той правды передъ Михасемъ и мусѣлъ розсказати ту исторію, котору до сихъ поръ николи ему не споминалъ.

— Кто тобѣ таке сказалъ? — спросилъ Панько.

— Напгь Юрко.

— Эхъ. Юрко, тотъ Юрко, — проговорилъ въ злости Панько: — я уже самъ собирался розсказати тобѣ все въ короткимъ часѣ, но разъ дѣло такъ склалось, то розскажу тобѣ все сепчасъ. Сѣдай собѣ тутъ побочъ мене и все учуешь.

Михась сѣлъ, а Панько зачалъ говорити:

«Было то такъ, Михасю. Тому шестнадцать дѣтъ назадъ я пріѣхалъ ночною порою до пчолъ со своимъ наймитомъ и тогда мы найшли тебе тутъ спящого. Я тебе розбудилъ и ты началъ плакати. Мы тебе успокоили, а коли насталъ ранокъ, я тебе взялъ съ собою до своего дома. Потомъ я далъ до газетъ, що у мене есть хлопчина отъ четырехъ до пяти лѣтъ, но никто не зголосился по тебе, и я тебе затрималъ у себе. Ты росъ съ моими дѣтьми и выросъ на здорового и гожого мужчину. Я на тебе николи ока не закрылъ, а былъ тобѣ, якъ родный отецъ, и моя жена, якъ родна матерь. И пока жити буду, не буду иначе на тебе смотрѣти, а лишь, якъ на родну дѣтину. Если задумаешь коли женитись, бо тобѣ уже пора приходитъ до того — ты вже ходилъ разъ на бранки, но больше не пойдешь тому, що у тебѣ на руцѣ зрослыи пальцы и ты нашему монархови служити при войску не можешь — то я о тобѣ не забуду, а то, що тебе Юрко обидѣлъ словомъ «знайда», забудь ему и прости, больше того не буде, и снова у насъ дома буде миръ и согласіе, якъ и перше».

Михась слухалъ съ увагою, що Панько говорилъ. Но коли Панько згадалъ, що онъ знайда, его тогда сердце заболѣло и ему стало тяжко и невольно съ очей его покотились слезы.

— Не плачь, — сказалъ Панько: — а только ходѣмъ до роботы, що было раньше, того больше не буде.

Сейчасъ они опустили пасѣку и пошли до роботы. Юрко и Марійка обыдвое робили, но коли Панько и Михась прибыли, Марійка перша отозвалась: «А що, Михась, правда, що тобѣ нашъ Юрко казалъ?»

Михась ино кивнулъ головою.

— Марійко! — крикнули Панько: — не пытай, бо будешь стара. На що тобѣ все знати!

— Бо я хочу, щобы наши Юрко и Михась жили въ згодѣ н щобы между ними не было вражды, а лшнъ любовь, якъ и перше.

— Марійко, — отозвался Михась: — я противъ нашого Юрка ничого не маю, бо онъ правду сказалъ, що я знайда.

— Больше того не буде! — крикнули Панько: — Ани слова больше. Робѣть, бо вечеръ зближается.

Почало смеркатися. Панько и его дѣти пріѣхалп до дому. Вечеря была уже на столѣ. Всѣ повечеряли, помолились и полягали спати.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На дворѣ была хороша погода. Мѣсяць ясно свѣтилъ, а вѣтрецъ холодный съ полночи потягалъ. На селѣ все спало, только гдесь-негдееъ собака забрехала.

А Михась сидѣлъ въ саду и думалъ надъ своею долею. Онъ самъ собѣ вопросы задавалъ: «Якимъ способомъ я сюда достался? Кто мене сюда привезъ? Кто мой тато и кто моя мама?»

Такъ онъ розмышлялъ, и уже полночь минула. Еще дольше сидѣлъ бы онъ, но тутъ пивень розбудилъ его съ той задумы. Михась всталъ, якъ бы со сну, и пошолъ спати на короткій часъ.

Раньше, коли онъ того не зналъ, що теперь знае, онъ былъ веселый, но отъ того часу, якъ Панько розсказалъ ему всю исторію, Михась совсѣмъ измѣнился. Сталъ сумнымъ и больше никто не видѣлъ его между молодежью.

Постоянно онъ ходилъ, якъ не свой. Одного разу Марійка поспыталась его ласково: «Михасю, що съ тобою теперь случилось, що ты такій сумный такъ, якъ бы тата или маму похоронилъ?»

— Еще горше, — отвѣтилъ Михась: — може быти, мой тато и моя мама еще живутъ, а я того не знаю. Може быти, они где тамъ за мною сумуютъ, а я тутъ. Марійко, Морійко, такъ дальше не може быти!

— А що-жъ сдѣлаешь, Михасю? — спросила Марійка.

— Пойду село отъ села и буду пытати своихъ родичей, а если ихъ нѣтъ въ живыхъ, то хотя кревныхъ.

— О, Михасю, ты того не дѣлай! Чи тобѣ у насъ не добре?

— Добре, лѣпше не може быти, но погадай собѣ, Марійко, що въ такомъ положеніи я долго оставатись не можу. У васъ есть грунтъ: Юрко оженится, а ты тоже выйдешь замужъ и вы достанете часть маетку. А якъ со мною буде?

— А хиба ты чужій? И за тебе тато не забудутъ.

— О, нѣтъ, Марійко, я того не хочу. Ты знаешь, якій нашъ Юрко. Онъ радъ бы позбытись мене одной годины. А щобы тогда было, если бы тато отвѣноваль мене грунтомъ? Юрко готовъ бы тогда сдѣлати кровопролитіе. . .

— Не говори того, Михасю! Нашъ Юрко не такій злый, якимъ ты его представляешь. Впрочемъ, куда ты пойдешь теперь и якъ же оставишь такъ нашого отца?

— Марійко, у насъ еще есть, дяковати Господу Богу, много помощннковъ, которы заступятъ мое мѣстце, а я пойду оть села до села и буду пытати людей за своими родичами. Я долго тамь не буду, а якъ найду, то повернусь и скажу тобѣ ту радостну новину.

По сихъ словахъ Михась поглянулъ вокругъ себе и вверхъ на небо и сказалъ: «Марійко, буду отходити. Уже темно на дворѣ и никто мене на селѣ не увидитъ. Будь здорова!»

— Михасю, то ты отходишь сейчасъ?

— Такъ, Марійко, уже часъ!

— И ты идешь безъ куска хлѣба?

— Не бойся, Марійко, люди не татары, не дадутъ загинути въ дорогѣ.

— Михасю, то иди хотя родичей попращати, — просила Марійка.

— Не могу, Марійко, — отвѣтилъ Михась: — коли-бъ я прійшоль нхъ прощати, они бы мене не захотѣли пустити, а по друге, я-жъ тобѣ говорю, що я вернуся сюда. . . Ну, будь здорова!

При тыхъ словахъ Михась подалъ ей руку. Марійка расплакалась и ледво отвѣтила: «Иди здоровъ, счастлива дорога. Иди и не забудь за мене!»

Михась отдалился и быстро исчезъ въ темнотѣ. Марійка стояла еще хвильку и хлипала за Михасемъ, а потомъ пошла въ хату и тихо поклалась спати, такъ щобы ей никто не видѣлъ, що была заплакана.

Насталь ранокъ. Всѣ повставали, только не было Михася. «Где онъ подѣлся?» — пыталось одно другого, но никто не могъ дати отповѣди, бо никго не зналъ, только одна Марійка знала, но она тримала языкъ за зубами. Минуло пару дней, а Михася не было; пропалъ, якъ камень въ воду. Марійка сумовала дольшій часъ, пока, не забыла.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

На селѣ было тихо. Михась ишоль прямо въ полудневу сторону и скоро полишилъ село Зелены Гаи, въ которыхъ выросъ. Ишолъ онъ битой дорогой и поминулъ уже пару сель. Уже и ранокъ почалъ сближатись, и Михась почувствовалъ утому въ ногахъ. Въ томъ приходитъ онъ до одной долины, а тамъ тягнется велика сѣножать. На сѣножати было скошенное сѣно, позгортанное въ невеличкіи купы. Михась подойшолъ до одной купы и положился отпочити, но изъ за утомленья такъ хутко уснулъ, що и не зналъ коли.

Насталъ прекрасный ранокъ. Солнечко освѣтило заплаканну землю своими ласкающими лучами. Михась бы еще навѣрно дольше спалъ, но его розбудилъ громкій мужескій голоси. Михась сорвался на ноги, протеръ очи и подивился. Предъ нимъ стоялъ высокій мужчина, а былъ то хозяинъ той сѣножати, пріѣхавшій по сѣно.

— Добрый день, незнакомче, где ты тутъ взялся? — сказадъ онъ до Михася.

—- Я ишолъ майже цѣлу ночь, почулъ утому въ ногахъ и тутъ троха отпочалъ, — отвѣтилъ Михась.

— А куда Богъ провадитъ?

На то Михась не зналъ, що отвѣтити, но наконецъ сказалъ: «Иду счастья шукати въ широкій свѣтъ», а потомъ спросилъ: «А якое то село будетъ тамъ при дорозѣ?»

— Вылавче, — отвѣтилъ хозяинъ.

— Спаси вамъ Богъ! — отвѣттилъ Михась: — а вы съ того самого села?

— Нѣтъ! — сказалъ коротко хозяинъ.

— Оставайте съ Богомъ! — сказалъ Михась и пошолъ дальше въ дорогу.

По дорозѣ Михась встрѣчалъ много людей, которы тягнулись въ поле до роботы. Еще было якій километръ до села Вылавчи, коли наразъ Михась увидѣлъ невеличкій сосновый лѣсокъ, а побочъ него розложенный фольварокъ. Михась войшолъ въ тотъ лѣсокь и радовался свѣжестью воздуха и буйнымъ ростомъ деревъ. То былъ скорше дикій боръ, якъ лѣсокъ. Пахло тамъ сосновой смолой, прѣлью прошлолѣтней травы и другими дикими ароматами, а кругомъ неумолчно спѣвали невидимый въ густыхъ вѣтвяхъ птицы.

Михась закурилъ цигаретку и любовался той красотой лѣсной природы. Наразъ до его ушей долетѣлъ слабый женскій крикъ и грубый, хриплый голосъ мужчины. Михась вздрогнулъ, остановился и сталъ прислуховатися. Крики повторились, и Михась побѣгъ туда, откуда они доносились.

На небольшой лѣсной полянѣ стояла молодая женщина, дѣть 20, и дрожала всѣмъ тѣломъ съ перестраху. Блѣдна и взволнованна хватилась рукою молодой березки, якъ бы у ней глядала защиты въ своей бѣдѣ. А передъ нею стоялъ страшный оборванецъ съ грязнымъ, почорнѣлымъ лицемъ и звѣрскимъ поглядомъ очей. Въ рукахъ у него оыла здорова палица. Небольшой букетъ розсыпавшихся цвѣтовъ лежалъ у ногъ женщины.

Оборванецъ ловилъ своими руками перестрашенну женщину и хрипѣлъ: «Попалась ты менѣ въ руки, такъ не уйдешь. Давай гроши и годинку».

Михась не далъ на себе долго ждати, только выскочилъ изъ за куста, схватилъ оборванца со заду и откинулъ въ сторону.

— Прочь отсюда, старый собако, бо задушу тя на мѣстцѣ! — крикнулъ Мпхась.

Оборванецъ всталъ на ноги, подивится хмуро на непрошенного защитника, що то побормоталъ и скрылся въ густыхъ кустахъ. Михась обернулся къ женщинѣ и сталъ ей успокаивати: «Не бойтесь, онъ уже не вернется больше, а якъ посмѣетъ вернутись, то я ему голову скручу, якъ куропаткѣ. Може вамъ воды принести?»

Женщина стояла блѣда, якъ полотно. Она держалась березки и тяжко дышала. Но вскорѣ прійшла, до себе, подивилась благодарнымъ взоромъ на Михася и сказала: «То ничо, воды менѣ не треба. . . Боже, якъ я перестрашилася, я бы умерла, если бы тотъ ужасъ продолжался еще хвилину больше, не отъ его страшной палицы, а отъ того, что онъ приближался до мене. . . Охъ, якъ я вамъ благодарна за то!

— Позвольте, — сказалъ Михась: — я дуже счастливъ, що мене случай привелъ якъ разъ въ ту минуту сюда и що я помогъ васъ оборонити передъ напастью, теперь успокойтесь, бо уже нѣтъ наименьшей опасности, онъ уже не вернется.

По тыхъ словахъ Михась снялъ капелюхъ съ головы и сказалъ: «Но, бывайте здоровы!»

— Позвольте, — задержала, его женщина : — позвольте представитись менѣ, я бы хотѣла знати ближе своего благодѣтеля. — Съ тыми словами незнакома женщина подала Михасщ свою руку. Михась подалъ ей свою тяжку, тверду хлопску руку и его тѣломъ пробѣжала дрожь.

— Если паньи собѣ того желаютъ, щобы я представился,- то добре: я есть хлопскій сынъ, зовусь Михаилъ Русый и походжу съ села Зелены Гаи.

— А я, — отозвалась женщина : — есмь властителька того фольварку и зовусь Агньешка Лещинска. Л такъ счастлива, що вы стались моимъ спасителемъ.

— Я тоже дуже радъ, що могъ васъ защитити, — отповѣлъ Михась.

— Ну, а теперь отведѣть мене до моего помешкання, бо я все боюсь того страшного батяра.

Михась настрашился, що ему тутъ робити, но ніякъ не смѣлъ отмовити ей просьбы и сказалъ: «То добре, еще послужу паньи».

Она внимательно подивилась на своего защитника, опустила очи внизъ и тихонько пошла, вразъ съ нимъ къ фольварку.

Михась скоро осмѣлился и проговорилъ : «Може васъ подтримати, вы дуже взволнованы и перестрашены».

— Такъ! — отвѣтила Агньешка: — я великій трусъ, но тое послужитъ менѣ за научку, больше такихъ прогульокъ не буду сама робити. . . Мой мужъ буде вамъ дуже вдячный за ту услугу, но я боюсь говорити ему о томъ приключенію, бо они може занепокоитись и заборонити менѣ прогульки до того лѣса.

Чѣмъ ближе подходили къ дому, тѣмъ больше волновался Михась. Наконецъ переборолъ свое заклопотанье и сказалъ: «Менѣ невозможно отвести васъ до вашого дому!»

— А то чому? — спросила удивленно Агньешка: — не бойтесь, я скажу ему, що на мене напала велика собака или корова и вы мене спасли отъ смерти.

Михась не могъ сопротивлятись и сказалъ: «Та най буде по вашему!»

— Я буду дуже рада, видѣти васъ въ моемъ домѣ, — сказала любезно Агньешка: — и вамъ не буде скучно у насъ.

— А що, чи паньи думаютъ, що я буду долго у васъ?

— Конечно, можете троха остатись и забавитись.

Коли подходили къ дверямъ, у Михася сердце почало сильнѣйше битися. Съ великимъ усиліемъ онъ завладѣлъ надъ собою и увійшолъ до покоевъ. Агньешка попросила его сѣсти, а сама призвала слугу и казала подати сейчасъ обѣдъ.

Михась сѣлъ на канапѣ и долго розглядался по богато украшенномъ и прибранномъ покоѣ. Агньешка была дуже любезна и упоравшись съ прислугою вернулась къ Михасю, сѣла напротивъ него и сказала: «Даруйте менѣ, Михасю, що я буду говорити до васъ просто ты, а не вы!»

— Говорѣть, якъ хочете, отповѣлъ машинально Михась: — я не погнѣваюсь за то.

— Если такъ, то добре. Слухай, Михасю, чп ты жонатый, чи нѣтъ?

— Еще неженатый до сихъ поръ!

— А сколько тобѣ лѣтъ?

— Двадцать и одинъ! — отповѣлъ Михась.

Тутъ слуга принесла обѣдъ и поставила на столъ. Агньешка обернулась до Михася: «Ну, Михасю, я знаю, що ты голодный, ходи до стола и троха подкрѣпись!»

Михась не далъ себе два разы просити, только подойшолъ до стола и сталъ заѣдати обѣдъ, бо былъ добре голодный. Потомъ всталъ, подяковалъ за обѣдъ и сказалъ: «Ну, а теперь менѣ пора идти дальше».

Пожди, Михасю, пожди, ради Бога! — просила Агньешка: — мой мужъ сейчасъ пріѣде съ мѣста и онъ радъ бы тебе бачити.

— Но мнѣ пора въ дорогу! — настаивалъ. Михась.

— А куда-жъ ты идешь?

— Я самъ не знаю.

Якъ то не знаешь? — удивилась Агньешка: — если такъ, то оставайся лучше у насъ, у насъ робота знайдется.

Спаси Богь, въ роботѣ я не нуждаюсь, у моего отца было роботы доволѣ, нo я былъ принужденъ все покинути и идти въ свѣтъ.

— А то чому? — спросила Агньешка, котора начинала чѣмъ разъ больше интересоватись загадочнымъ поведеніемъ Михася.

Михась долго ничего не отвѣчалъ, но потомъ сказалъ: «Я иду шукати своей родины. У мене нѣтъ ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, а я хочу нхъ найти».

— Михасю, та-жъ ты передъ хвилею сказалъ, що у тебе есть отецъ?

— Есть, но только прибранны, которыи мене выгодували съ малого хлопчины.

На просьбу Агньешки Михась розсказалъ всю свою исторію.

— О, несчастный ты, Михасю! — сказала Агньешка: — я бы рада дуже тобѣ помочи и прото думаю, що найлучше было бы тобѣ у насъ остатися, я бы тобѣ помогла тыхъ людей найти.

— Спаси Богъ! — сказалъ Михась: — но я тутъ не могу оставатись и заразъ мушу васъ попрощати.

— О, якій ты завзятый! я такъ тебе прошу, а ты не хочешь того для мене сдѣлати.

Михась подивился въ лице той женщины и вычиталъ въ ея очахъ искренній жаль. «Що тутъ мнѣ робити? — думалъ онъ: — послухати ей или кинуги все и утѣкати?» Но наконецъ рѣшилъ, що ему треба идти сейчасъ оттуда. Онъ подалъ руку Агньешкѣ и сказалъ: «Не могу оставатись, бывайте здоровы!»

— Если такъ, то пропало, — сказала Агньешка : — но якъ коли будешь въ тыхъ сторонахъ, то памятай, що мой домъ всегда гостинно буде открытый для тебе.

Михась попрощался быстро, бо былъ взволнованный, и пошолъ просто до села, которе припирало до панской земли.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Село Вылавче лежитъ двѣ австрійскихъ мили отъ мѣсточка Теребовли. Есть тамъ велика, хорошо построенна церковь, три корчмы и одна школа. Половину населеній составляютъ жиды. Причина того слѣдующа: колись давнѣшне въ селѣ Вылавче была маленька деревянна церковь. Та церковь стояла бы еще донынѣ, но, якъ то говорятъ, бѣда скоротѣла тамошнихъ селян будувати нову большу и мурованну съ каменья. Было бы и то не зле, но тамошній священникъ заявилъ, парохіанамъ, що треба будувати велику церковь, таку велику, яка была надъ силы селянскихъ финансовъ. Селяне не хотѣли, но все таки священникъ поставилъ на своемъ и почалъ будувати направду величаву, мурованну церковь.

Власти понакладали на селянъ великіи данины, такъ що люде не могли перенести того тягару и не одного поле пошло на лицитацію. Жидова скорыстала съ того и забрала громадскіи хозяйства, и тому село Вылавче маети нынѣ половину населенія жидовского.

Вже было съ полудня, якъ Михась увойшолъ въ село. Розглядался онъ на всѣ стороны. Споглянулъ въ лѣву сторону и увидѣлъ велику церковь. По бокамъ простиралась хороша, ровна земля, покрыта зеленою травою, а кругомъ ней былъ дрантивый старый парканъ. По правой сторонѣ, якихъ 200 кроковъ отъ церкви, стояла широка заѣздна корчма.

Былъ прекрасный погодный день. Солнечко пригрѣвало, и Михасеви захотѣлось пити воды. Кернина была при дорозѣ, но не было чѣмъ зачерпнути воды, такъ Михась вступилъ въ корчму просити якой нибудь посуды, щобы моги зачерпнути воды. Стара, жидовка дала Михасеви горнятко. Михась напился воды, принеси горнятко назадъ, подяковалъ гарно и уже собирался отходити, якъ жидовка задержала его и сказала: «Ну, може бы вы дали що менѣ вторгувати?»

Михась сталъ и спытался: «Ну, а що вы маете на продажь?»

-Ну, есть у мене файна горѣлка.

— Спасибогъ вами, я горѣлки не пью.

— Що спаси, у мене за спаси нема ничого! — отозвалась жидовка.

Михась понялъ, що жидовка допоминается у него о заплату за горнятко и, не надумуючись долго, вытягъ гроши, поставилъ на столъ и самъ выйшолъ на дворъ.

Ишолъ онъ прямо битой дорогой, котора тягнулась до мѣста Теребовли. Розглядался на всѣ стороны, бо еще въ тыхъ сторонахъ николи не былъ и все его цѣкавило. Наразъ дался чути крикъ. Дѣтвора почала кричати и утѣкати на боки. Михась дивится, а тутъ въ противной стороны бѣжитъ пара сполоханныхъ коней съ повозомъ, а въ повозѣ якійсь паниско, блѣдый, безъ капелюша, съ маленькой бородкой и кричить: «Ратуйте!»

Не было вблизи такого смѣльчака, що отважился бы встримати сполошенныи кони. Въ одной хвили кони были передъ самимъ Михасемъ. Онъ не уступился, а однимъ скокомъ схватилъ ихъ спереду, щобы затримати. Но надармо. Кони потягли его за собою. Но Михась былъ сильный въ рукахъ и звинный и за однимъ прижкомъ выскочилъ на подручного собѣ коня, стягнулъ сильно и такъ задержалъ пару съ повозомъ.

На повозѣ сидѣли на полъ живый мужчина, по шляхетски; убранный.

— О, спаси тобѣ, добрый молодче, що ты менѣ житье вратувалъ! — сказалъ панъ —і будь еще настолько добрый, запровадь мене домой, бо я самъ теперь не въ силѣ ѣхати.

— А где вашъ кучеръ? — спросилъ Михась.

— Онъ упалъ съ повоза тамъ коло рогатки.

Михась ничого не отвѣчалъ на ту отповѣдь, бо не зналъ, где та рогатка, только сказалъ: «Добре, л васъ доставлю до вашого дому!»

Михась сѣлъ до повоза, загялъ кони и рушило съ мѣста.

— А куда менѣ ѣхати? — спросилъ онъ.

— Ѣдь впростъ на фольварокъ.

«Що за лихо съ тымъ фольваркомъ? —- подумалъ» Михась: — рано я оборонилъ властительку того фольварку, а теперь снова якогось паниска. Що то за шляхтичъ може быти?»

Пріѣхалъ Михась съ панискомъ на фольварокъ и пытается куда заѣзжати.

— Заѣдь впросгъ передъ тотъ будынокъ по лѣвой сторонѣ, хоть, що покрытый черепицей.

«А може то самъ властитель фольварку?» — пробѣгло мыслію Михася.

Наконепъ возъ остановился. Шляхтпчъ пробовалъ встати, но не могъ. Михась подойшолъ къ нему и помогъ ему слѣзти. Наразъ двери отчинились, выйшла слуга, а за нею и властителька фольварку Агньешка.

— О, мой ты дорогій, що таке съ тобой случилось? — крикнула Агньешка.

— Ничого, отвѣтилъ шляхтичъ: — только маленька багателя.

Не треба и говорити, якъ удивилась Агньешка, коли побачила Михася побочъ своего мужа. Но, не давши ничого познати по собѣ, она обернулась снова до мужа и сказала : «О, мой же ты дорогій Антекъ, розскажи но все, якъ то съ тобою сталось!»

— Вотъ що сталось, — отозвался шляхтичъ: — я выѣхалъ съ кучеромъ изъ мѣста и ѣхати мы счастливо, ажъ недалеко села кони сполошились и почали бѣгчи, такъ що кучеръ не могъ ихъ затримати и самъ выпалъ съ повоза. Я хотѣлъ выскочити, но не было той отваги и остался ледви живый въ повозѣ, и Богъ знае, щобы сталось со мною, якъ бы тотъ молодый человѣкь не уратувалъ мене отъ смерти.

Михась подивился на Агньешву, а она ино усмѣхнулась и сказала до своего Антка: «Ты долженъ ему добре за то отвдячитись, и то двояко. . . »

— Не будь-но ты така поквапна, моя мила! — сказалъ мужъ: — я знаю, що маю робити.

Обернувшись до Михася, шляхтичъ сказалъ: Зайди-но, молодче, до моего дому!»

— Спаси Богъ, у меня нема часу, я долженъ идти, пока на дворѣ день.

— Слухай-но, якъ твое имя?

— Називаюся Михасемъ

— Чи ты тутешній?

— Нѣтъ, я только такъ случайно ишолъ черезъ то село.

— А ты сдалека идешь?

— Не такь дуже сдалека.

— Ты може роботы шукаешь?

— Нѣтъ, я не за роботой глядаю, отвѣтилъ Михась.

— А если-бъ я тебе попросилъ остатись у мене за кучера не надолго, а лишь на короткій часъ. Если бы тобѣ не сподобалось у мене, могъ бы-сь каждый разъ отойти. Я думаю тобѣ было бы добре. Мы бы ѣздили до сусѣднихъ селъ и до мѣста Теребовли. До мене належитъ земля Ивановка, Болица и Застѣноче.

Въ головѣ Михася мысли перевертались и онъ не зналъ, що отвѣтим на предложеніе шляхтича. «Може менѣ остатись у того ляха? — думалъ Михась: — може такимъ способомъ я легче допну своей цѣли?»

Агньешка стояла сбоку и ждала нетерпѣливо, що скаже Михась.

По долгомъ молчаніи, наконецъ, Михась сказалъ: «Добре, я останусь у васъ, но лишь не надолго».

— Ну, а теперь ты, моя мила, — звернулся панъ, до своей жены: — дай-но що ѣсти!

Агньешка не дала на себе долго ждати. За хвилю на столѣ было всего подостаткомъ.

Михась сидѣль по одной сторонѣ стола, а, властитель и его жена по другой. По хвилѣ Агньешка сказала. до мужа: «Мой ты дорогій, ты былъ нынѣ въ страху, но и я была въ неменьшомъ страху»

— Въ якомъ? — испугался панъ.

— Я нынѣ выйшла въ лѣсокъ на прохладу и там на мене напала злая собака. Охъ, якъ я настрашилась! Но на счастье, той молодый человѣкь зачулъ мой крикъ и отогналъ собаку. Я не могла слова промовити, я не могла бы кроку зробити; съ мѣста, якъ бы мене не запровадилъ онъ до моего помешканья.

— О, бѣдна, ты, моя истого, я тобѣ неразъ говорилъ «Не иди туда сама, бо то небезпечне мѣстце для тебе!

— Даруй менѣ той разъ, я больше не пойду туда сама.

— А тобѣ, Михасю, — сказалъ панъ: — спасибогъ за то, що ты оборонилъ мою жену въ такой опрессіи.

Михась только скоса поглянулъ на его жену и въ собѣ засмѣялсл, що она такъ обдурила своего мужа.

Уже была поздна година, и Михась пошолъ до комнаты, котора была уже для него призначена, розобрался, подяковалъ Богу, ще ему такъ повелось, и поклался спати. Спалъ онъ крѣпкимь сномъ, бо былъ змученый.

Минула ночь, насталъ ранокъ. На фольварку уже робота кипѣла. Михась може бы еще дольше спалъ, но его слуга збудила.

Михась всталъ и умылся. На него ждалъ уже снѣданокъ.

— Ну, Михасю, — сказать панъ: — иди и зрыхтуй конй и запряжи до повоза, поѣдемъ до Теребовли.

Михась сейчасъ выйшолъ, обрыхтовалъ кони и запрягъ до повоза. Властитель выйшолъ на дворъ, сѣль до повоза, и кони рушили съ мѣста, ино порохъ закурился.

Пріѣхали они до Теребовли. Михасеви сейчасъ впало до вподобы то старинне мѣсто. И справдѣ, мѣсто Теребовля хороше мѣсто. Лежитъ она надъ рѣкою Серетомъ. Есть тамъ обширны казармы войсковы. По правой сторонѣ, коли ѣхати до мѣста, тягнется высока гора. На той горѣ стоитъ еще донынѣ старый замокъ, въ которомъ мешкали Теребовельскіи князьи. Дальше въ той самой сторонѣ припирае невеличке село Вылавче. А по лѣвой сторонѣ припирае село Волиця.

Не былъ Михась долго въ Теребовли. Его панъ залатвилъ свою справу, що малъ, и приказалъ, ѣхати до Волицкого фольварку.

Скоро оставили они Теребовлю и ѣхали черезъ Волицю, пока не показался нмъ фольварокъ, который лежалъ плечами до Ивановского лѣса.

О, если бы такъ Михась зналъ, що то его родинне село, онъ, навѣрно, оставить бы пана Антка съ повозомъ и коньми по серединѣ дороги, а самъ стрѣлою полетѣлъ бы къ своей родинѣ. Но Михась о томъ ничего не зналъ.

Михась повернулъ до Вылавча со своимъ паномъ поздно вечеромъ. На дворѣ было тихо. Все спало, только еще не спала Агньешка. Она ждала на своего мужа, бо хотѣла сказати ему, що получила телеграмму, щобы ѣхалъ до Львова полагодити якусь справу съ банкомъ.

— Мой ты дорогій, — вотрѣтила Агньешка своего мужа : — завтра рано ты мусишь ѣхати до Львова, тутъ пришла телеграмма.

— Ну, якъ треба ѣхати, то поѣду.

На другій день рано Михась отвезъ своего господаря до поѣзду, а самъ вернулся на фольварокъ, роспрягъ кони, запровадилъ ихъ до стайни и пошолъ до своей комнаты. Еще онъ не розглянулся добре въ комнатѣ, якъ дался чути легкій стукотъ до двери. Михась отчинилъ дверь и узрѣлъ передъ собою свою властительку, т. е. Агньешку.

— Чого собѣ паньи желаютъ? — спросилъ Михась.

— Михасю, я бы тебе просила, щобы ты со мною пошолъ на прогульку.

— А куда-жъ вы собираетесь на прогульну?

Въ лѣсъ, — отвѣтила она: — съ тобою менѣ буде отраднѣйше, и я буду безпечна. . . .

— Чи сейчасъ?

— Такъ, сейчасъ пойдемо.

— Добре, идѣтъ напередъ, а я тамъ прійду за ваш, — сказалъ Михась.

— О нѣтъ, ходи сейчасъ! А хиба ты мною соромишься?

— Нѣтъ, я не соромлюсь, только . . .

— Только що? — подхватила Агньешка.

— Знаете, — сказалъ Михась: — у людей долгіи языки, могутъ мене и васъ обмовити ц осмѣшити.

— А хиба ты забылъ, що мой мужъ менѣ позволиль съ тобою выходити на прогульку?

Михась видѣлъ, що не позбудется властительки, и согласился пойти съ нею въ лѣсъ на прогульку. Она шла впереди, а Михась шелъ позади за ней. Она была заклопотанна, якимись мыслями и часто оглядалась на Михася, который молчаливо ступалъ съ крока въ крокъ за ней.

А Агньешка чувствовала, що она если еще не совсѣлъ любитъ того Михася, то полюбитъ его дуже скоро, а тогда. . . Она не хотѣла додумати ту мысль до конца ц потрясла головой, якъ бы хотѣла прогнати тѣ думки прочь.

Всю дорогу лѣсову они прошли молчаливо. Но, наконецъ, она задержалась, сѣла на малу лавочку подъ старой сосной и поправила свои бѣлокуры волосы. Потомъ, опершись на сосну, неожиданно заплакала рѣсными слезами.

Богъ еи знае, о чемъ она плакала, Михась стоялъ надъ ней и не зналъ, що почати. Онъ не зналъ, чого она плаче.

— Чого вы плачете? — спросилъ, наконецъ, Михась.

— Ты узнаешь позднѣйше, — сказала она и отерла платкомъ лице и очи отъ слезъ. Потомъ вытягнула зеркальце, на которомъ на оборотной сторонѣ былъ портретъ ея мужа, Антка, и долго она на тотъ портретъ дивилась, а потомъ, якъ бы сама, съ собой, начала говорити: «Ты маленькій, ты уже старый, ты уже маешь сивы волосы, но ты мой мужъ и я тобѣ останусь вѣрной. Судьба послала тебе менѣ, и я мушу довольствоватись тымъ. Ты мой бѣдный, старенькій Антекъ, ты можешь быти спокойный о мене . . .

Послѣ, якъ снова пришла до себе, Агньешка сховала быстро портретъ въ карманъ, встала и сказала: «Прости мене, Михасю, що я тебе заставила такъ чекати на мене. Знаешь, сильно подѣйствовала на мене та исторія въ лѣсу, и я троха поплакала, По теперь все прошло, и я успокоилась. Еще разъ тобѣ дякую, Михасю, за то, що ты мене избавилъ, колись отъ великой непріятности.

Съ тыми словами она протянула, ему руку. «О томъ не варта, говорити», — сказалъ Михась, стискаючи ея руку. «Я-жъ вамъ уже говорилъ, що я готовъ за васъ свое житье положити».

Она освободила срою руку изъ руки Михася, сѣла подальше и сказала: «Ну, хорошо, не будешь говорити о томъ, а поговоримъ о чемъ нибудь иншомъ».

— О чемъ? —- спросилъ Михась.

— Михасю, я должна тобѣ щось сказати, бо не могу больше съ тымъ таитись передъ тобою. Ты менѣ влѣзъ въ сердце, и я сама не знаю, якъ то сталось.

Михася тѣ слова омаль не сбили съ ногъ. Онъ не зналъ що съ собою робити. Перша мысль, яка блеснула въ его головѣ, была: «Утѣкати».

Но онъ, не утѣкъ, а остался тамъ, якъ бы якась сила приковала его къ одному мѣсту. Помалу онъ пришолъ до себе и сказалъ: «Мы мусимо розстатись, бо я не хочу, щобы вы черезь мене страдали».

Агньешка не отвѣчала ничого. Она потупила очи на землю, смотрѣла въ одну точку и ждала, що Михась скаже. Она, чула, що онъ еще не кончилъ своихъ словъ.

А Михась говорилъ дальше: «Вы знаете, що вы менѣ, здается, тоже голову закрутили, и я самъ боюсь, бо вижу, що буде горше для васъ»

— Длячого мало бы быти горше? — спросила она тихимъ голосомъ.

— Тому, що у васъ есть мужъ и я вамъ не пара: я хлопскій сынъ.

— Правда, правда. . . у мене есть мужъ и я должна остатись ему вѣрной. . .

Михась, задоволенній, що его слова дѣйствовали, продолжалъ: «Ваши прогульки со мною ничого хорошого не принесутъ и потом лучше занехаймо того».

— Я готова ѣхати съ тобою на край свѣта, отсюда! — сказала она.

Михась всталъ, лице его было блѣдне, въ очахъ ему дрожали слезы. Онъ позабылъ на все въ свѣтѣ и хотѣлъ ей сказати, що онъ тоже ей любитъ, но ясность сознанія не оставила его, и онъ превозмогъ себе и сказалъ: «Я отойду отсюда . . . я не знаю, чѣмъ кончится та разлука съ вами. Нынѣ я вижу васъ може послѣдній разъ въ моемъ житыо . . .»

Молода женщина поблѣдла, ея губы дрожали, и она съ тоскою и тревогою взглянула на Михася. Она боялась чого то недоброго.

— Ты того не зробишь? — спросила она благательнымъ тономь.

— Нѣтъ, о мене вы не бойтесь, менѣ будетъ дуже тяжко, и я самъ не знаю, якъ завладѣю надъ собою съ тѣмъ горемъ, яке такъ обрушилось на мене, но на свое житье руки я не наложу, бо я люблю жити и думаю, що еще приде счастье и на мою долю. . . Прощайте!

Она собрала всѣ свои силы, щобы не росплакатись, подала руку Михасеви и спокойно сказала: «Чого говорити «Прощайте»?, Скажѣмъ лучше «До добаченья»! Мы еще увидимся. То, що случилось съ нами, минется, и мы будемо добрыми знакомыми, будемо видѣтися, бо я не хочу розставатися съ вами разъ навсегда».

— Быти може, що еще коли нибудь увидимося, но лучше буде теперь не видѣтися. Я постараюсь о васъ забыта, если то возможно, а вы забудьте о менѣ.

При тыхъ словахъ Михась приступилъ до ней, взялъ ей руку, притиснулъ до своихъ устъ и покрылъ горячимъ подѣлуемъ. Горяча слеза скотилась по его лицѣ на ту руку. Коли Михась поднесъ голову, то въ очахъ его не было слезъ, только нервная судорога ударяла его въ лѣву щеку. Еще разь сказалъ «Прощайте!» и быстро опустилъ ей.

Она его проводила взглядомъ долго, долго, пока не исчезъ совсѣмъ, а по лицѣ ея котились слезы.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Михась пришолъ до своей комнаты, замкнулъ за собою двери на клочь и положился на постель. Онъ почувствовалъ себе хорымъ. Его голова кружилась вихремъ всякихъ мыслей. Онъ не зналъ, що съ собою почати: чи покидати своего властителя и идти дальше, чи оставатись на дальше у него. «Если я останусь тутъ, — думалъ Михась: — то та женщина не дастъ менѣ спокою . . . Она буде за мною ходити, а съ того може выйти лишь бѣда и смѣхъ. Я самъ признаю, що она и мое сердце збаламутила, Тутъ нѣтъ другого выхода, лишь утѣкати отсюда, пока бѣда не покорила мене окончательно въ свои объятія. Еще подожду до вечера, поѣду до потягу, привезу своего шляхтича и скажу ему, що я отходжу и копець».

Съ такими думками Михась уснулъ. Насталъ вечеръ. Михась пробудился и протеръ очи. Уже было на полъ темно. Онъ сорвался на ноги, подивился на годинникъ и сейчасъ выщолъ на дворъ такъ тихо, що его никто не замѣтилъ. Зладилъ, кони и прѣхалъ на стацію, бо малъ пріѣхати его шляхтачъ изъ Львова.

Не долго пришлось Михасю ждати на Антка. Скоро надъѣхалъ львовскій поѣздъ. Шляхтнчъ выйшолъ изь вагона, всѣлъ до повоза и казалъ ѣхати прямо до дому.

По дорозѣ шляхтнчъ запытался Михася: «Якъ тамъ вдома, нема ничого нового?»

— Нема ничого нового! — отвѣтилъ Михась: — только я еще того вечера отходжу отъ васъ, а може завтра, рано.

Чому? — спросилъ удивленный шляхтнчъ: — може тобѣ у мене не добре?

— нѣтъ, только я долженъ отойти и конецъ.

—Ну если тобѣ не сподобалось у мене на мѣстцѣ, то я тобѣ дамъ занятіе на Волицкомъ фольварку, тамъ тобѣ не буде скучно, бо тамъ близко Теребовли . . .

Михасеви то предложеніе сподобалось и онъ согласился приняти нове занятіе на Волицкомъ фольварку и то въ должности писаря.

Прибыли они домой. Шляхтичъ соскочилъ съ повоза и пошолъ до комнать, а Михась роспрягъ кони, завелъ ихъ до стайни, далъ воды и ѣсти, а самъ пошолъ до своей комнаты и долго розмышлялъ надъ своимъ будущимъ занятіемъ, пока сонъ не склеилъ его повѣкъ и не уколысалъ въ своихъ объятіяхъ.

Минулась ночь. Рано Михась запрягъ кони, взялъ съ собою письмо, которе далъ ему властитель къ завѣдателю Волицкого фольварку, сѣлъ на фуру съ другимъ паробчакомъ, который малъ обратно забрати кони съ Волицы до Вылавча, и отъѣхалъ на мѣстце своего нового назначенія.

Доходило уже до полудня, коли Михась прибылъ на Волицкій фольварокъ. Сейчасъ зашолъ до завѣдателя и отдалъ ему письмо своего шляхтича. Завѣдатель прочиталъ письмо, подивился хмурымъ взглядомъ на Михася и показалъ ему на невелику комнату, котора мала служити за канцелярію.

Михась якось таки нерадо принялъ то занятіе.

— Слухайте-но! — звернулся онъ до завѣдателя: — маете вы комнату для мене и чи не могъ бы я у васъ виктоватися?

— Комната у мене есть, но чи вы можете виктоватися въ моемъ домѣ, того я не знаю, только моя жена може, вамъ то сказати.

Но жена завѣдателя, котора стояла побочъ своего мужа, сейчасъ согласилась, бо говорила, що одень обѣдъ больше, то для ней не велика разница.

— Если такъ, — сказалъ Михась: — то спаси вамъ Богъ!

Прожилъ Михась нѣсколько недѣль на своемъ новомъ занятіи и началъ до него привыкати. Онъ познакомился со всѣми людьми, и всѣ его любили. Отъ старого до малого онъ каждому честь отдавалъ. Его кликали «паничемъ». Михась того слова не любилъ, но съ часомъ мусѣлъ и до того привыкнути.

По роботѣ они выходилъ на село между молодежь. Его полюбили хлопцѣ и дѣвчата. Бывало, коли Михась появится въ селѣ, то всѣ сходятся до него, якъ до якого депутата. Онъ зналъ, якъ каждого розвеселити и якъ басни гнути.

Но найбольше полюбилъ его тамошняго дьяка сынъ, Стефанъ. Онъ былъ однимъ годомъ молодшій отъ Михася. Скоро оба молодцы стались найлучшами товаришами и друзьями.

— Михасю! — сказалъ разъ Стефанъ: — завтра нашъ войтъ кладе хату вальками, робитъ толоку, а вечеромъ буде гостити тыхъ людей, которы ему помагали класти хату. Для молодежи онъ справитьъ танцы въ той же новой хатѣ. Знаешь, приходи на тотъ вечеръ троха потанцювати.

— Если не буду мати ніякого горячего занятія, то приду! — запевнилъ Михась своего товариша.

На другій день собралися люди, найбольше сосѣди и близка родина до войта на толоку лѣпити вальками хату. А войтомъ былъ Иванъ Стоякъ. Роботы шли хутко, такъ що коли солнце заходило, хата была загорожена земляными колачами.

У насъ на Подолью такій старый обычай, що коли хату кончать, то хозяинъ той хаты нанимае музыку и въ той же хатѣ молодежь гуляе до поздней ночи. Такъ само и Иванъ Стоякъ нанялъ музыкантовъ. Не была то первоклассна музыка, а только така сельска и складалась изъ трехъ человѣкъ: былъ тамъ цимбалистъ, скрипачъ и решетникъ.

Старшіи поросходились уже по домамъ, а молодежь гуляла. Михась тоже дотрималъ слова Стефану и пришолъ на музыку.

Заграла музыка, и хлопцѣ и дѣвчата пустились въ танецъ. Михась не оставался позади друтихъ, а взялъ одну дѣвчину, що стояла въ куточку. Была та дѣвчина высокого росту, лица орлиного, и чорны очи, п черны брови. Михась первый разъ ей бачилъ, бо раньше нигде съ нею не встрѣчался.

Музыка остановилась. Михась подяковалъ той дѣвчинѣ, съ которою гулялъ, и отойшолъ съ нею немного въ сторону и спросилъ о ей имя.

— Мое имя Марта! — отповѣла дѣвчина.

— А далеко ты отсюда живешь?

— Я тутъ живу, въ той хатѣ, то моего отца, газдовстно!

Михась больше не пытался, бо позналъ, що онъ танцовадъ съ войтовою дочкою. Музыка начала грати, и Михась снова пошолъ съ Мартою танцовати. И ни одного танца того вечера не опустила Марта.

Стефанъ приступилъ до Михася и сказалъ: « Эй, Михасю, якъ я вижу тобѣ впала въ око войтова дочка!»

— Эхъ, Стефане, угадалъ ты, бо, ей Богу, хороша дѣвчина.

— А до того еще одиначка и богата! — добавилъ Стефанъ.

Заграла музыка. Стефанъ пошолъ въ танецъ съ войтовою дочкою, а Михась цѣлый часъ ино очами слѣдилъ за нею и не могъ надивитись на ея дѣвочу красу.

Вже полночь доходила. Музыканты пошли до своихъ домовъ, а за ними молодежь. Михась слѣдилъ до послѣдней хвили за войтовою дочкою и былъ счастливый, коли могъ отпровадити ю отъ новой хаты до старой.

— Ну, Мартусю, на добраночь! — сказалъ онъ.

— На добраночь! — отвѣтила, дѣвчина.

— Мартусю, можу я тебе завтра вечеромъ бачити?

— Чому бы нѣтъ? я буду завтра вечеромъ капусту подливати въ огородѣ, — сказала Марта и съ тыми словами пошла въ хату.

Михась вернулся впростъ на фольварокъ. Онъ позабылъ на все въ свѣтѣ, и передъ очами ему стояла постоянно войтова дочка.

На другій день въ вечеръ Михась пошолъ на село и просто къ войтовой хатѣ, щобы увидѣти Мартусю. Но коли он пришолъ, Марта вже кончила свою роботу.

— Якъ ся маешь, Мартусю? — сказалъ Михась.

— Добре! — отвѣтила, она.

— Я пришолъ помочи тобѣ подливати капусту, а ты вже кончила сама.

— На другій день придешь борше, — отповѣла Марта.

Дольшій час розмовляли съ собою Михась и войтова дочка. Солнечко вже сховалось и начало примеркатись. Изъ за угла старой хаты дался чути голосъ: «Эй, дѣвко, иди до хаты!»

— Ну, Мартусю, иди, кличутъ тебе! — сказалъ першій Михась.

— То на добраночь, Михасю!

— Иди здорова! — закончилъ Михась и хотѣлъ отойти, но сейчасъ повернулся еще разъ и задержалъ Марту: «Мартусю, коли мы еще увидимся?»

— Въ недѣлю вечеромъ тамъ надъ потокомъ, коло, крѣслатой тополи, я буду на тебе чекати, — отвѣтила Марта, и пошла въ хату.

Михась стоялъ, пока двери въ старой хатѣ не заскрипѣли и не закрылись, а потомъ пошолъ до Стефана, своего найлучшого друга.

Марта вернулась до хаты. Старый Иванъ Стоякъ сидѣлъ на лавѣ подъ окномъ, а стара Анна, жена Ивана, рыхтувала вечерю.

— Дѣвко, отозвалась перша Анна: — що то одинъ за парубчакъ по шляхетски убранный?

— То, мамо, писарь съ фольварку, — отвѣтила Марта.

— Якъ я вижу, то онъ тобѣ голову закручуе.

— О, нѣтъ, мамо, онъ дуже честный хлопецъ.

— Най онъ буде и изъ золота, то и такъ онъ тобѣ не пара, — заголосила Анна: — ты господарска дочка, а онъ чортъ знае откуда, може якій заволока, а може якій найдухь, и буде морочити голову моей дитинѣ.

— Дай спокой, стара, — вмѣшался Иванъ: — раскричалась, якъ курка на яйцахъ. Ннчого злого наша Марта не зробила, що постояла съ тымъ паничомъ.

— Знаю я, знаю такихъ паничей, — гомонѣла Анна: — онъ може намъ дитину збаламутити и потомъ была бы неслава и смѣхъ на цѣлый повятъ.

— Ха-ха! — засмѣялся старый Иванъ: — чи не лучше бы-сь сказала, що буде смѣху на цѣлу Австрійску державу.

— А що собѣ думаешь? — отновѣла Анна: — такой мене цѣлый повятъ знае, що я войтиха, и я мушу того панича отполохати отъ моего обійстья. Я маю честныхъ людей изъ файной фамиліи и богатой. . . Аво, Клипаковъ Тимко нынѣ оженилъ бы своего Василя за нашу Марту.

Я такого слѣнака не хочу! — отозвалась Марта.

— Тихо, не пащекуй! —- поднесла голосъ Анна: — то ничо, що онъ мае скалку на лѣвомъ очѣ.

— Бабо, бойся Бога, будь тихо! — отозвался Иванъ: — не робь въ хатѣ комедіи. Куда, ты заѣхала? Ни сѣло — ни пало, а ты вже весѣлья робишь. Лучше давай вечерю, а съ весѣльемъ почекай. Кого наша Марта схоче и полюбитъ, за того выйде замужъ!

— О нѣтъ, то вже нѣтъ! — запротестовала Анна: — може бы за якого форналя хотѣла выйти?

— Бабо! — крикнулъ Иванъ: — якъ не заткашь собѣ хавки, то, ей Богу, моя войтовска палица переѣдется по тобѣ. Чого ты вчепилась? Тажъ дѣвчина еще ничого злого не зробила, що поговорила съ паничомъ». А може то дѣйстно, якій честный и господарскій сынъ.

— А чи ты, старый, видѣлъ, щобы господарскій сынъ служилъ въ дворѣ?

— Но най буде по твоему! — сказалъ Иванъ и махнулъ рукой.

Еще больше науки говорила стара войтиха, но никто до ней не отзывался и она мало по малу затихла.

Коли Михась прибылъ до дьяка, то засталъ лишь одну дьячиху.

— А где Стефанъ? — опросилъ Михась.

— Пошолъ до русской читальни, сказала дьячиха: — тамъ нынѣ роздаютъ роли, бо будутъ грати театральну штуку.

Михась больше ничого не спрашивалъ, только сказалъ: «Оставайте здоровы» и выйшолъ изъ хаты. На дворѣ было темно. Мѣсяцъ зайшолъ за хмары, дощикъ дробный падалъ. Михась отправился прямо въ читальню. Не былъ онъ тамъ раньше, только первый разъ нынѣ прибылъ и потому не малъ столько смѣлости, щобы вступити до середпры, только слегка застучалъ и отчинилъ немного дверь. Стефанъ его сейчасъ замѣтилъ, выйшолъ до сѣней и запросилъ Михася до середины.

Михась не маалъ охоты идти, но увійшодъ до читальни и привиталъ всѣхъ собравшихся: дѣвицъ, хлопцевъ и старшихъ членовъ читальни.

Старый чоловѣкъ, около 58 лѣтъ, приступилъ до Михася и спросилъ: «Ну, сынку, будешь нашимъ членомъ читальни?» А были то самъ дьякъ, отець Стефана.

— Буду, дядьку! — отвѣтидъ Михась: — а хиба я не-русскій?

— Добре! — сказалъ дьякъ: — будемъ мати одного члена больше и одного аматора.

— А намъ якъ разъ бракуе одного аматора, сказалъ Стефанъ, звертаючись до Михася: — а ты дуже подходящій до той роли.

— Даруйте менѣ, що я откажусь, — сказалъ Михась, который не маль охоты выступати на сценѣ.

— О нѣтъ, — сопротивлялся Стефанъ: — ты возьмешь ту ролю, три раза на тыждень будемъ мати пробу, чей-же у тебе найдется настолько свободного часу.

— Ну, то добре! — согласился наконецъ Михась.

Стефанъ познакомилъ Михася съ членами читальни и показалъ ему библіотеку. Михась взялъ свою ролю и пошолъ прямо до двора. Въ своей комнатѣ онъ сѣлъ у столика и долго розмышлялъ надъ своею будущностью:

«Вотъ вже мѣсяцъ мннулъ, якъ я опустилъ село Зеленый Гаи и свой домъ. Они тамъ за мною скучаютъ, а я еще ничого не осягнулъ, що хотѣлъ. И годѣ напередъ предсказати, що буде дальше. Но мушу признати, що село Болицу я чогось такъ, полюбилъ, якъ бы оно было моимъ родиннымъ мѣстцемъ. Коли я собѣ пригадаю властителя фольварка и его жену, то не могу поняи той сцены, котора отбылась въ лѣсѣ. Менѣ здается, що то все сонъ былъ. Якъ могла бы така магнатка полюбити простого мужика? А може дѣйство полюбила? Но що менѣ по ней? Она замужна, и добре, що такъ легко и безъ бѣды я позбылся ей. Вотъ одна менѣ до вподобы впала и ту одну только я полюбилъ и маю надѣю, що она бы мене не откинула. Но куда-жъ менѣ пхатися къ войтовой дочкѣ, еще може мене высмѣяти, що до его дочки равняю себе? А може, если бы такъ оповѣсти ему всю исторію моего житья, то и не откинулъ бы? Но того не можно сдѣлати, бо мене готовы бы прозвати знайдой. Длятого лучше молчали . . .»

Такій мысли играли въ головѣ Михася, пока онъ не уснулъ крѣпкимъ сномъ.

Минуло нѣсколько дней, и пришла недѣля. Михась чекалъ съ нетерпѣніемъ вечера, щобы пойти туда, где мала ждати на него войтова дочка, — подъ крѣслатою тополею надъ потокомъ, который припирае до поповой сѣножати и плыве черезъ село, а тамъ, по лѣвой сторонѣ, коло Теребовельского цминтаря, впадае до рѣки Серету.

Солнечко вже сховалось, и на землю почалъ опускатись вечерній мракъ. Наступила таинственна тишина. А Михась спѣшилъ на призначенне мѣстце. Коли пришолъ подъ тополю, Марта уже ждала на него.

— Здорова была. Мартусю! — привиталъ Михась: — Чи долго тутъ стоишь?

— Нѣтъ, недолго, ино передъ хвилей я тутъ прійшла.

— Що нового коло тебе, Мартусю?

— Нового нема ничого, — отвѣтила Марта.

— А коло мене есть одна новина. Знаешь, коли я съ тобою розстался, я зашолъ просто до дьякового Стефана, но его не было дома, онъ былъ въ читальнѣ. Ну, и я туда зайшолъ. Мене приняли въ члены читальни и еще буду грати театральну штуку.

— Ну, якъ вижу, то съ тебе герой, я приду подивитися, якъ ты будешь грати.

— Спасибогь тобѣ, Мартусю, я думаю, що не завстыдаюоь своей ролею.

— А я думаю, що ты будешь грати наилучше изъ всѣхъ аматоровъ,— сказала Марта.

— Мартусю, я маю тобѣ щось сказати и думаю, що ты не погнѣваешься на мене.

— Ну, если ты щось доброго и честного скажешь, то чого я мала бы гнѣватись?

— Знаешь, Мартусю, — началъ, Михась: — коли то была музыка въ вашей хатѣ, ты стояла въ кутѣ. Я споглянудъ на тебе, и тогда по моемъ тѣлѣ дрожь перешла и сердце якъ бы перестало битись . . . Я позналъ, що ты честна дѣвчина й уродлива на вроду, и тогда я почувствовалъ любовь до тебе . . .

— Чи ты не шутишь надо мною? — отозвалась Марта.

— О нѣтъ, Мартусю, щиру правду тобѣ говорю, що я полюбилъ тебе цѣлымъ сердцемъ. Може быти, що ты не повѣришь менѣ и назовешь мене сумасшедшимъ, що за такій короткій часъ нашего знакомства я заявляю тобѣ о своей любви. Но, ради Бога, Мартусю, я тутъ не виноватъ, а виновато мое сердце и твои чорныи очи и брови . . . Я знаю, що коли-бъ я просилъ твоихъ родичей о твою руку, они бы мене прогнали. Но если бы они знали, що я за одинъ, они были бы рады, щобы ты належала до мене . . . Мартусю, скажи менѣ лишь одно слово: Чи ты любишь мене?

На дворѣ была хороша погода. Переполовленный мѣсяцъ свѣтилъ надъ землею, и вѣтрецъ потягалъ. Въ потоцѣ журчала вода, и вокругъ равкали жабы и ропухи. Михась чекалъ на отповѣдь на свои сердечны изліянія. Но Марта молчала, якъ бы не могла слова промовити, а потомъ изъ ея груди выдобылся тихій, ледво слышный голосъ: «Люблю!»

— Охъ, якій я счастливый! — началъ подавленный чувствомъ Михась, хватаючи руки Марты: — якій я счастливый, що могъ здобыти твое сердце для себе . . . .

— Михасю, — прервала его Марта: — скажи менѣ, откуда ты тутъ взялся?

Тутъ былъ данъ Михасеви крѣпкій орѣхъ до згрызенья. Ему тутъ выходило розсказати всю тайну, но онъ того не хотѣлъ сдѣлати. Онъ чулъ, що треба ему сказати, изъ якого села онъ происходитъ, но коли онъ скаже то село и своихъ родичей, тогда Марта, войтова дочка, може его взяти за недоброго, а то тому, що онъ, маючи своихъ родичей, оставилъ ихъ домъ и тягается по чужихъ седахъ.

— Мартусю, — сказалъ Михась: — даруй менѣ, що то все я тобѣ позднѣйше даколи розскажу, а нынѣшняго вечера не могу.

— Ну, то добре, Михасю, а теперь менѣ пора идти до хаты. На добраночь, михасю!

По тыхъ словахъ Михась взялъ ю яа фуку и уцѣловалъ, но она быстро вырвалась и счезла въ темнотѣ. Михась пошолъ домой глубоко взволнованный.

На другій день отецъ Марты, старый Стоякъ, спытался: «Марто; гдѣ ты была вчерайшого вечера?

На тіи слова Марта ничого не отзывалась.

— Ну, чому не говоришь? —- сиросилъ вже острѣйше войтъ.

— Я была троха надъ потокомъ, — отвѣтила, наконецъ, Марта.

— Съ кѣмъ ты тамъ была?

— Вы будете мене лаяти, якъ скажу.

— Не бойся, говори!

— Я была съ паничомъ съ фольварку, — сказала Марта.

— Но, маешь счастье, що матери нема дома, бо было бы несчастье. Я тоже тебе за то не хвалю, що ты съ якимсь, тамъ паничомъ тягаешься вечерами. Кто знае, що то за людина. Якійсь пройди-свѣтъ и буде тобѣ голову морочити . . .

— О нѣтъ, тату, онъ честный хлопецъ, онъ менѣ сказалъ, що онъ менѣ розскаже, откуда онъ походитъ. Онъ записался до нашей читальни и буде грати представленье.

— Якъ онъ хоче съ тобою говорити, — отозвался войтъ: — то нехай прійде тутъ до хаты.

— Онъ може прійти, но я боюсь, щобы мама не зробили якого скандалу съ нимъ.

— Ты не бойся, -— сказалъ войтъ: — то вже моя голова въ томъ. Я самъ поговорю о томъ съ матерью.

— О, якій вы добрый, тату, — дяковала Марта: — а вотъ мама находятъ . . . но я не могу чекати, а иду братись за роботу.

По тыхъ словахъ Марта вьшгла на дворъ. Сейчасъ вступила въ хату стара Анна.

— Слухай-но ты, стара! — отозвался до ней Иванъ Стоякъ: —- я бы хотѣлъ съ тобою говорити о нашей дитинѣ.

— То говори, — согласилась Анна.

— Ты знаешь, що наша Марта вже мае свои роки, вже ей, Богу дяковати, двайцатка минула. Знаешь, якъ бы такъ якіи люде до ней трафлялись, а добры, то мы повинны поблагословити подъ вѣнецъ.

— Та я, старый, ничого противъ того не маю, но только такого зятя будемо мати, якій намъ до вподобы.

— Ей, стара ты стара, а еще не ростешь. А хиба то тобѣ зятя потреба или менѣ? Кого наша дитина полюбитъ, за того най собѣ выходить

— О то вже нѣть, — крикнула Анна — я ніякого дѣда на мое обійстье не допущу, пока жію. Та съ мене бы цѣле село сйѣялось, що войтиха позволила дочцѣ выйти замужъ за якого будь голодранця.

— Но, якъ вижу, стара, то я съ тобою нынѣ не скончу и до раня той пустой балаканины. На мене тамь робота жде . . .

По тыхъ словахъ выйшолъ старый Иванъ Стоякъ изъ хаты.

ЧАСТЬ ОСЬМАЯ

Минуло пару недѣль, якъ Михась видѣлъ послѣдній разъ войтову дочку. Но въ недѣлю по вечерни она выйшла йзъ церкви съ другими дѣвчатами, которы прямо ишли до читальни на пробу представленья, которе аматорска дружина мала вскорѣ отограти напередъ въ своемъ селѣ, а потомъ повторити его въ Теребовлѣ.

—- Ходи съ нами до читальни, — приглашали ю дѣвчата.

Марта не мала охоты; но коли и Михась попросилъ, она согласилась и разомъ съ другими прійшла посмотрѣти на пробу:

Въ читальнѣ сейчасъ начали пробу. Послѣ пробы всѣ розойшлись по домамъ, а Михась отпровадилъ Марту до ей хаты. По дорозѣ Марта припомнула ему, що онъ обѣщалъ ей сказати, откуда онъ походитъ родомъ.

Не было иншой рады для Михася, лишь треба было сказати.

— Я, Мартусю, — началъ Михась: — походжу изъ села Зелены Гаи, Тернопольского повѣта. Маю родичей, братовъ и сестру въ тыхъ лѣтахъ, що и ты.

— Но почему ты покинулъ своихъ родичей? — спытала Марта.

— Я былъ примушенный шукати въ свѣтѣ того, чого не знаю и не тямлю.

— Я того не розумѣю, що ты говоришь? — отвѣтила Марта.

— О, Мартусю, я тебе прошу, не выпытуйся у мене больше о той справѣ. Прійде часъ и ты сама все узнаешь, чого я шукалъ. А теперь скажи менѣ лучше, чому ты не показалась больше за тыхъ пару недѣль?

— Я не могла, — отвѣтила Мрата: — менѣ родичи запретили ходити вечерами.

— О, Мартусю, то для мене великій ударь. Я не можу безъ тебе жити такъ, якъ и рыба, выкинена на берегъ изъ воды, не могла бы жити. Прости менѣ, но я . . . я не можу . . .

Марта стояла молчаливо. Она отъ него отвернулась и была занята своими думками.

— Мартусю, я бы хотѣлъ нынѣ поговорити съ тобой больше, бо менѣ такъ здается, що послѣдній разъ я съ тобою такъ мило говорю. Если ты мене откинешь за-для родичей, такъ я уйду отъ тебе и не знаю, чи перенесу ту розлуку.

То не былъ день, только ночь, но мѣсяцъ свѣтилъ, и Марта видѣла, що лице Михася было блѣде, а очи его горѣли огнемъ. Ей стало лячно, и она съ жалемъ заговорила: «Боже мой, Боже мой, що менѣ дѣлити? Я люблю тебе, я люблю, Михасю . . .

— Если ты любишь мене, то послухай мене и ходи туда, на то мѣстце, где мы были тому три недѣли.

Любовь не знае границъ. Мартуся позабыла на угрозу своего отца. Она пошла надъ потокъ подъ крѣслату тополю, и тамъ они сѣли надъ берегомъ и долго розмовляли. Быстро летѣли минуты и годины, и коли Марта протерла очи, уже свѣтало. Она сорвалась и хотѣла утекати, но Михась ее задержалъ и сказалъ съ жалемъ: «Марисю, може быти, що то послѣвній разъ я съ тобою говорю, длятого прошу тебе, прибудь на представленіе».

— Прощай! — сказала она и быстро удалилась.

Михась остался самъ одинъ. Онъ постоялъ нѣсколько хвиль и пошолъ къ своему фольварку. Тоска тиснула ему сердце. Часами онъ забывалъ, где онъ и що съ нимъ случилось. Онъ снималъ капелюхъ съ головы и хватался за волосы. Ему здавалось, что все случившееся сонъ и що онъ скоро проснется и узнаетъ, що дѣйствительность совсѣмъ не така и войтова дочка его кине разъ навсегда, коли дознается, що онъ знайда. Теперь снова онъ началъ передумывати свое положеніе: «Вотъ вже больше якъ два мѣсяцы, якъ я опустилъ село Зелены Гаи и пошолъ, въ свѣтъ пытати своихъ родственниковъ, но я до сей поры ничого не дознался, только попалъ на фольварокъ и служу. Пощо менѣ тутъ заваджати? Тамъ у моихъ прибранныхъ родичей есть всего подостаткомъ. Охъ, кабы лишь отограти якъ найскорше то представленье, то покину фольварокъ и Волицу! Но только тяжко менѣ буде позабыти то, що я найлѣпше полюбилъ, той найдорожшій скарбъ — Мартусю. Менѣ такъ здается, що хотя бы куда я пошолъ, то никогда ей не можу позабыта . . .»

Той ночи Михась вже не клался спати; не было коли. Онъ взялся до роботы, якъ и каждого дня. Минулъ день. По роботѣ Михась постановилъ идти сейчасъ спати. Но тутъ по него пришолъ посланецъ, щобы приходилъ до читальни, бо вже послѣдня проба. Тымъ носланцемъ былъ дьяка Ефрема сынъ Стефанъ, его найлучшій пріятель.

— Михасю, — сказалъ, Стефанъ: — послѣдня проба, мусишь идти.

— Ой, якій я змученный, я бы радше пошолъ спати, я минувшой ночи ничъ не спалъ.

— Чому, що было съ тобою? — спросилъ Стефанъ.

— Эй, лучше не пытай!

— Ты гдесь певно съ войтовою чорнобровкою розмавлялъ? — не отступалъ Стефанъ.

— Съ кѣмъ я розмовлялъ, то ты не будешь знати.

— Ха-ха! — засмѣялся Стефанъ. — Але ходи, ходи, чѣмъ скорше начнемо, то тѣмъ лучше для насъ, бо скорше окончимо.

Михась собрался, и вышли изъ хаты.

— Знаешь що? — предложилиъ Стефанъ: — ходѣмъ черезъ попову долину, туда намиъ буде коротша дорога.

— То ходѣмъ, я не маю ничого противъ.

Звернули они съ дороги въ лѣву сторону и пошли прямо въ село. Коли доходили вже до села, Михась споглянулъ вправо и сказалъ: «Дивись, Стефане, якъ тамъ тотъ старый дѣдусь крутитъ воду и не може выкрутити ведра съ водою. Пожди тутъ хвилину, а я ему поможу!»

По тыхъ словахъ Михась подойшолъ до керницы, выкрутилъ наверхъ ведро воды и нальялъ полну коновку.

— Спаси Богъ, сыну! — сказалъ старикъ.: — но я такой полной не можу донести.

— А якъ вамъ далеко треба нести? — спросилъ Михась.

— А вотъ та хатина маленька, очеретомъ покрыта на горобочку.

Михась взялъ коновку съ водою и занесъ до хатины. Коли увидѣлъ въ серединѣ устройство той хатины, то сдѣлалось ему жалко, якъ могъ старикъ въ такой нуждѣ жити. Онъ хотѣлъ его роспытатись, якъ онъ тутъ жіе, но не малъ часу, бо на него ждалъ Стефанъ.

— Оставайте здоровы, дѣдусю! — сказалъ Михась.

— Иди здоровъ, сынку, тай спаси Богъ тобѣ! Якъ будешь женитись, то я тобѣ на скрипкѣ заграю на твоемъ весѣлью.

— Спаси Вогь! — сказалъ, усмѣхаючись, Михась и опушилъ хатину.

Стефанъ ждалъ на Михася. Коли онъ вернулся, Стефанъ спросилъ его: «Ну, якъ тобѣ сподобалась та пустка?»

— Вотъ якъ звычайно бѣдного старика хатина. А чому зовешь ю пусткою?

— Тому, що той старикъ вже долгіи лѣта живе въ той хатинѣ самъ одинъ. Онъ давнѣйше былъ громадскимъ пастухомъ, но теперь онъ не може пасти громадской худобы, бо за старый. Ему такъ, кто що дасть, то съ того жіе. А найбольше ему помагае нашъ войтъ, бо люди говорятъ, що войтовой дочкѣ то тотъ старикъ родный дѣдусь, але чи то правда, я не знаю.

— Стефане, менѣ чегось не хочется вѣрити тому, що ты говоришь, — отозвался Михась.

— Ну, то не вѣрь, но я такъ чулъ отъ людей старшихъ, и такъ тобѣ говорю.

— Знаешь ты що, Стефане, я колись до него зайду и поспытаю его, чи то правда то, що ты менѣ наплелъ.

Прійшли они до читальни. Тамъ на нихъ вже чекали, и сейчасъ началась проба. По пробѣ старый дьякъ заявилъ, що на слѣдующую недѣлю маютъ отограти представленье на поповствѣ, бо тамъ есть велика стодола, въ которой сдѣлали сцену. «А за два тыждни, — прододжалъ дьякъ: — будемо то саме представленье грати въ Теребовлѣ, куда маемо запрошенье отъ тамтейшого священника, о. С. Мохнацкого».

Въ субботу въ вечеръ по роботѣ и по вечерѣ старый Иванъ Стоякъ напхалъ тютюну до файки на долгомъ цибухѣ, запалилъ огнемъ, потягнулъ сильно и пустилъ здоровый клубъ дыма такъ, що скоро вся хата была наполнена синими облаками.

— Старый, малъ бы ты вже розумъ! — сказала его жена Анна : — дымаешь, що можно удуситись.

— Слухай-но, стара, я маю тобѣ щось сказати, а будешь дуже рада.

— Но говори, буду слухати, только поставь файку.

— Ты знаешь, стара, що завтра вечеромъ нашего села хлопцѣ и дѣвчата граютъ представленье въ поповой стодолѣ?

— То най собѣ граютъ, поки ихъ. Менѣ того не треба, бо я гуляти не годна.

— Слухай же, тамь никто не буде гуляти, только будутъ показувати штуку, якъ нашъ народъ жіе.

— Знаю я тыхъ штукарей, знаю, но най они показуютъ понови и его попадьѣ, а я тамъ не буду, бо знаешь семъ, якъ бы такъ на весѣлье, то бы-мъ пошла, хотя при случаѣ можно бы стаканчикъ горѣлки выпяти.

— Стара, — отозвался серьезно Иванъ Стоякъ: — памятай, що я начальникъ громады и я тамъ мушу быти и порядокъ тримати, а ты, моя жена, тоже мусишь тамъ быти. Мы будемо сидѣти въ первомъ ряду лавокъ.

По тыхъ словахъ войтиха смякла и согласилась пойти на представленье.

Минулась ночь, и настала недѣля. Воличане тягнулись въ церковь. Одни спѣшили на утреню, а другіи попозже, щобы прійти на Службу Божу. Послѣ Службы священннкъ забралъ слово и говорилъ о представленіи, напоминаючи свонхъ вѣрныхъ, щобы всѣ явились послѣ вечерни на поповщинѣ.

Въ Стояковой хатѣ послѣ обѣда отозвалась Марта, и сказала: «Тату, я бы хотѣла пойти на представленье!»

— О, ще дѣдамъ пива! — буркнула стара Анна.

— Чекай, стара, не перебивай, то до тебе не пилось! —- сказаль Иванъ: — она молода дѣвчина, чому-жъ бы она не могла тамъ быти?

— Але подумай, старый, сколько то буде насъ коштувати!

— Стара, не будь-но ты такь запопадлива за тымъ маеткомъ. Помрешь и все оставишь.

На тѣ слова Анна ничого больше не отзывалась, бо познала, що по ей не буде.

Было около пятой годины съ полудня. Люде тягнулись на поповщину, на представленье «Тимко Капраль». Скоро обширна стодола наполнилась народомъ и представленье началось.

Михась гралъ головну ролю: былъ онъ за Тимка капраля. Роля не легка, если хочется отограти ю какъ слѣдуе. Но Михась отогралъ то знаменито.

Въ передней лавцѣ сидѣлъ войтъ и его жена Анна и ихъ дочка Марта.

— Старый, — cказала Анна по тихо:— чій то такій жовняръ, що говоритъ по нѣмецки?

— А то тотъ, —- отвѣтиль ей до уха войтъ : — за которого ты; такъ нашу Марту лаяла.

— О, то той паничъ съ фольварку? — удивилась Анна. —- О то ничо собѣ парубчакъ.

По сконченью представленья люди розойшлися по домамъ дуже задоволены.

— Ну, стара, якъ тобѣ сподобалась та штука? — спыталъ войтъ своей жены, коли вже были вдома.

— Ничого такъ менѣ не сподобалось, но тотъ воякъ, якъ бы такъ не былъ съ фольварку . . . .

— Ну, то що тогда? —- спросилъ войтъ.

— То я бы мала, охоту, щобы онъ былъ нашимъ зятемъ.

— Стара, — сказать войтъ: — а може то яка добра дитина, и добре выхована? Мы того не знаемо, и не треба, зло судити, пока ся не переконаемо, що онъ за оденъ и откуда онъ походитъ.

Марта, чула розмову родичей и ей легко стало на серднѣ. Она стала весела, бо чуда, що розмова йде въ ея пользу. Она мала теперь надѣю, що еще увидитъ Михася.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

Минулася недѣля, насталь понедѣльникъ, и такъ ишолъ день за днемъ; ажъ прійшла суббота. Михась собѣ пригадалъ, що онъ долженъ пойти еще разъ на пробу, бо завтрашняго дня мали отограти представленье въ Теребовлѣ. Сейчасъ онъ собрался и пустился идти въ читальню.

Щобы скоротити свою дорогу, онъ пустился прямо черезъ попову сѣножать и увпдѣлъ того самого старика, которому колись помагалъ вытягнути воды. Старикъ сидѣль на приспѣ подъ хатою. Подойшолъ Михась до старика и сказалъ: «Здоровы! были, дѣдусю«»

— Здоровъ будь и ты, сынку! — отвѣтилъ старикъ.

— Якъ Тто вы такъ, дѣдусю, живете сами, якъ якій дустедьннкъ?

— Сынку, не живу, а ино ся мучу на томъ Божомъ свѣтѣ. Но прійде часъ, що полишу тоту пустку и пойду на вѣчный отпочинокъ.

— Но, дѣдусю, якъ то . . . у васъ не было ніякой фамиліи?

— О, сынку, была у мене фамилія, но ей сейчасъ нема. Одни повымирали, другій поросходились, а я самъ остался на стары лѣта безъ всякой помощи. Теперь такій свѣтъ насталъ, що за старого забываютъ. Пока молодый, то всѣ такого любятъ. Охъ, сынку, сынку, я бы радъ одной годины розстатись съ тымъ свѣтомъ . . .

Старикъ больше не говорилъ, ему духъ заперло въ груди, только покотились ему слезы по его старческомъ, выбѣдоваломъ лицѣ.

— Дѣдусю, а вы сейчасъ не маете ніякихъ родственниковъ? — спросилъ Михась.

— Не маю никого, кромѣ одной дѣвчины, котора знаходится у нашого войта Ивана Стояка. Только еще моей потѣхи . . . Охъ, Мартусю моя, Мартусю моя! . . .

По тыхъ словахъ старикъ затихъ. Михась, коли почулъ слово «Мартусю», то затрясся холоднымъ судорогомъ.

— Вотъ видишь, сынку, только маю потѣхи и розрады! — сказалъ старикъ и показалъ на скрипку, котора висѣла на стѣнѣ.

— Ану, дѣдусю, заграйте що нибудь!

— Заразъ, сынку, заграю! — сказалъ дѣдусь и подойшолъ до стѣны, взялъ скрипку и почалъ грати о сиротской долѣ.

Михась сидѣлъ и слухалъ, якъ та скрипка выдавала изъ себе жалобны звуки, якъ бы сама отчувала сиротску долю. Въ хатинѣ было тихо, только гдесь въ кутику сверщокъ цвѣркалъ.

— Дѣдусю, довольно! — отозвался Михась: — не грайте больше, той звукъ мое сердце розрывае. Дѣдусю, я мушу вже идти, я и такъ долго у васъ затримался. Я бы радъ съ вами говорити хоть бы и цѣлу ночь, но я долженъ идти, бо тамъ мене ожидаютъ. Я зайду еще до васъ, може еще того тыждня. Оставайте здоровы, дѣдусю!

Михась выйшолъ изъ хатины и направился просто въ читанню. Онъ ишолъ и думалъ, но ніякъ не могъ поняти, якъ то возможно, що тотъ старпкъ ему заявилъ, що войтова дочка есть его внучка. Якъ то може быти?

«Я долженъ сойтись съ Мартой, — думалъ Михась: — и поспытатись ей, чи тотъ сгарикъ есть ей дѣдусь. Но то неможливо . . . Если бы онъ былъ ей дйдусемъ, а она ему внучкой, то чомуг-жъ тотъ старикъ не жіе у войта? Тутъ выходитъ таке, що самъ войтъ или его жена муситъ одно изъ нихъ быти сыномъ или дочкою того дѣдуся?»

Михась прійшолъ въ читальню. Тутъ сейчасъ зробили пробу и розойшлись по домамъ съ тымъ, що завтра, т. е. въ недѣлю мали отограти представленье въ Теребовлѣ.

Михась не ишолъ сейчасъ домой, а пустился до войта, бо ему дьякъ Ефремій далъ препорученіе, щобы по дорозѣ вступилъ до войта и досталъ печатку на посвѣдку отъ староства. Для Михася то было якъ разъ добре, щобы узрѣти войтову дочку, и онъ охотно принялъ порученіе дьяка.

«А може буду мати случайность поговорити и съ самимъ войгомъ?» — думалъ Михась, сближаючись къ войтовому газдовству.

Увійшолъ Михась на поворье, а ту наразъ гдесь кудлатый Брысько заступилъ ему дорогу и заѣдливо бреше и не пускае до середины. Въ хатѣ почули, що ктось прійшолъ.

— Иди-но, Марто, на дворъ и отжени собаку, бо ктось есть, — сказалъ войтъ.

Марта выйшла изъ хаты, и сейчасъ Брысько оставилъ Михася, а подбѣжалъ къ Мартѣ и началъ леститись.

— Добрый вечеръ! — сказали Михась въ темнотѣ.

— Добрый вечеръ и тобѣ! — отвѣтила Марта, котора познавала Михася по голосѣ. — То ты, Михасю?

— Такъ, я! Мартусю.

— Що скажешь нового, Михасю?

— А я бы хотѣлъ твого тата видѣти, маю пару словъ съ нимъ поговорити. Будь така добра и скажи, що я ихъ хочу видѣти.

— Добре! — сказала Марта и пошла въ хату.

— Тату! — сказала она въ хатѣ до старого Стояка : — якійсь чоловѣкъ хоче васъ видѣти.

Войтъ выйшолъ на дворъ.

— Добрый вечеръ! — отозвался первый Михась.

— А, добрый вечеръ! — отповѣлъ войтъ: — прошу въ хату.

Михась не дался два раза просити, только увійшолъ въ хату и привиталъ войтиху. А старый Иванъ Стояки ино усмѣхнулся на Мартусю, що будто-бы она не знае того прибывшего.

— А що скажешь, молодче? — спросилъ войтъ Михася.

— Ничего такого нового, дядьку, не скажу, только я иду теперь просто изъ читальни и мене старый Ефремъ послалъ до васъ, щобы вы прибили печать на томъ паперѣ. Ось тутъ маете!

Михась вытягнулъ паперъ изъ кармана и подалъ войтови. Войтъ прочиталъ и сказалъ: «Дай-но, стара, печать! Ты маешь ключъ отъ скрыньи».

Стара войтиха подойшла до скрыньи, одомкнула и подала печать. Войтъ взялъ сѣрникъ, потягнулъ по штанахъ и обкурилъ печать дымомъ, а такъ вытиснулъ урядове знамя на паперѣ и сказалъ: «На, маешь, сынку!»

Михась принялъ паперъ, сложилъ и сховалъ до кармана, а такъ сказалъ коротко: «Спаси Богъ!»

— Нема за що! — отвѣтилъ войтъ: — я на то есть начальникомъ громады. Слухай-но, сынку, то ты минувшой недѣли былъ за Тимка капраля?

— Такъ, дядьку, я былъ тымъ Тимкомъ.

— О, сынку, дуже добре ты. отогралъ свою родю. Старайся такъ добре вывязатися завтра въ Теребовлѣ и покажи мѣщанамъ, що мы селяне не спимо, а народну роботу робимо лучше, якъ они.

Дверь заскрипѣла. Михась оглянулся, а то Мартуся выйшла изъ хаты. Михась заразъ собѣ подумалъ: «Щобы мене тотъ старый не затримовалъ долго, то я малъ бы добру случайность съ Мартою поговорити». Но тутъ ніякъ было выходити.

— Паничу? — спросила войтова жена: — я бы хотѣла, тебе що спросити. . .

— Перепрашаю васъ, —- перервадъ ей Михась: — менѣ дуже непріемно слухати то слово «паничу».

— Чому? — отозвался войтъ.

— А то тому, дядьку, що я ніякій не паничъ, я хлопскій, господарскій сынъ.

— Но нехай буде по твоему, — начала снова войтиха: — мы тебе будемо кликати по имени. А якъ твое имя?

— Мое имя есть Михаилъ, а назвиско Русый.

— Не гнѣвайся, Михасю, що я тебе щось поспытаюсь! — сказалъ вонтъ.

— Говорѣть, що хочете, я не погнѣваюсь.

— Слухай, Михасю, — зачалъ войтъ:— съ якого села и повѣта ты походишь?

Наразъ двери отчинились, и Марта войшла въ хату.

— Я похожу изъ села Зелены Гаи, а новѣтъ Тарнополь, — отвѣтилъ Михась.

— А есть у тебе родичи?

— Есть! — отповѣлъ Михась, но не сказалъ, якіи - чи родныи, чи прибралныи.

— Есть у твоихъ родичей грунтъ?

— О, дядьку, я не знаю, чи тутъ въ Волицѣ такій найдется богатый, якъ мои родичи.

Войтиха почула тѣ слова, поглянула на войта, весело усмѣхнулась и сказала: «А гдесь далеко есть тотъ повятъ?»

На тѣ слова войтъ отвѣтилъ такъ: «О, яка ты, стара, а не ростешь! Та Тарнопольскій новѣтъ то лежитъ о межу съ нашимъ».

— Дядьку? — спросилъ Михась: — чи дѣйстно то есть правдою, що тотъ старикъ, который жіе самъ въ малой хатинѣ на краю села, есть родный дѣдусь вашой Марты?

— Такъ, сынку, — отвѣтилъ войтъ: — тотъ старикъ есть роднымъ дѣдусемь Марты.

— Чому вы того старика не заберете до себе, то-жъ онъ вашъ отець?

— О, нѣтъ, Михасю, то оно не такъ есть, якъ ты говоришь. Тотъ старикъ не есть моимъ отцемъ. Марта есть прибранна моя дитина. Я ей взялъ за свою отъ того старика передъ 17 роками. Она мала тогда три роки житья и была сиротою, но у мене она якъ родна дитина.

Была уже поздня пора подъ ночь. Михась всталъ, сказалъ: «На добраночь вамъ!» и опустилъ хату. Стара войтиха мругнула на Марту, щобы та выйшла за Михасемъ. Марта вышла, но было уже поздно. Михась счезъ въ ночной темнотѣ.

— Ну, стара, и якъ тобѣ сподобался тотъ капралъ? — сказалъ войтъ.

— Но що тамъ казати . . . Я ничоґо противьъ него не маю, но все таки мы повинны свою Марту пильновати и уважати, щобы она не утопилась безъ воды.

— Ану, стара, скажи правду, — продолжалъ воитъ: — наколи бы тотъ капраль присылался въ старосты до нашой Марты, чи бы ты была согласна?

— Ты, старый, мене не заскакуй такими способами. Я тогда можу быти согласна, наколи я переконаюсь, що онъ въ дѣйстности господарскій сынъ и коли въ дѣйстности ему его отецъ що нибудь дастьъ изъ маетку. Соромъ и стыдъ былъ бы, наколи бы наша Марта выйшла замужъ за даякого дѣдугана.

— Ты все, стара, свое дурне плетешь. Менѣ такъ здается, що наша Марта нема нужды въ маетку, еще намъ одного шнура земли бракуе, то было бы четыре десятки. Если бы тотъ капраль хотѣлъ женитись съ нашею Мартою, то я нынѣ готовъ весѣлье робити.

— Но та най буде по твоему! — отозвалась войтаха: —- досить съ насъ той розмовы. Идѣмъ лучше на отпочинокъ, бо завтра будемъ докончувати копати картошки за болотомъ.

Поклались спати. Одной Мартѣ не спалось. Она была весела и думала: «Я мушу завтра увидѣти Михася и скажу ему, що мои тато и мама согласны, щобы онъ присылалъ сватовъ!» Съ тѣми думками она уснула солодкимъ, спокойнымъ сномъ.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ

Минуло Честного Креста. На полю было уже порожно, пусто и сумно, только пастушки пасли худобу. А на ланахъ, на панскихъ обшарахъ еще копали картошку.

На фолвваркахъ паны завели злодѣйску систему: вмѣсто платити готовыми грошами, то они спроваджували вагонами соль и платили роботникамъ не грошами, и только солью.

По два ровцѣ картошки одинъ наемникъ копалъ, а одинъ за двома збиралъ. Который парубчакъ былъ высокого росту и подъ усомъ, то такій получалъ четыре топки соли за день, а который былъ хоть старшій, но малый ростомъ, то такій получалъ лишь три топки. Такъ само, котора дѣвка была молода и велика ростомъ, или хоть была меньша, но мала великіи груди, то така доставала четыре топки. А котора была хоть старша, но низка ростомъ и не мала грудей, то получала лишь двѣ топки и пять крайцаровъ. Но роботу всѣ одинаково робили.

Была та система и на Волицкомъ фольварку. Каждого вечера Михасѣ выплачалъ, роботаикамъ и всегда было много забурень; всегда роботники допоминались справедливости: «Чому оно такъ есть? Мы всѣ одинаково робимо, то чому неодинакову заплату получаемо?

Михась видѣлъ, що то несправедливо. Каждый роботникъ доставалъ квитокъ отъ эконома и съ тымъ квиткомъ ишолъ до Михася, а Михась каждому давалъ соль. Но одного вечера Михась на квитки не зверталъ ни малѣйшой уваги, а каждому зачалъ платити по четыре топки. Экономъ то узрѣлъ и пригрозилъ ему прогнаніемъ со службы.

Михась ино усмѣхнулся на ту угрозы и сказалъ: «Я мало дбаю за ту службу, я самъ пойду. Но тутъ нема справедливости, и я ю заведу!»

— Молчи! — крнкнулъ розгнѣванный экономъ и подойшолъ до Михася и хотѣлъ его выкинути изь комнаты. Но куда тамъ. Онъ глубоко ошибся. Михась хлопскій сынъ съ дѣда прадѣда, и у него крѣпкій мускулъ. Онъ оперся рукою на эконома и экономь полетѣлъ головой на дворъ.

Михась докончилъ свою роботу и пошолъ въ читальню. А экономь въ своей безсильной злости сейчасъ приказалъ запрячи кони и поѣхалъ прямо до Вылавча на фольварокъ скаржитись пану на самовольный поступокъ Михася.

Пріѣхалъ экономь на фольварокъ и пошолъ просто до покоевъ дѣдича. Дѣдичъ немало удивился, коли узрѣлъ своего эконома въ покояхъ въ такъ поздній часъ.

— Бартекъ, що сталось, що ты тутъ?

— О, панье Лещинскій, — сказалъ экономъ по польски: — я съ тымъ хлопутой не могу разомъ больше пану служити.

— Съ якимъ хлопомъ? — спросилъ дѣдичъ.

— Съ писаремъ!

— Ага, съ Михасемъ, значитъ. А що онъ такого злого зробилъ?

— Онъ вашъ маетокъ нищитъ!

— Що то значитъ? — крнкнулъ дѣдичъ и сорвался на ровны ноги.

— Панье Лещинскій, — отозвался снова экономъ: — панъ приказалъ выплачовати роботникамъ, якъ панъ знае, а онъ каждому одинаково давалъ соль, значитъ, по четыре топки соли.

— Якъ то онъ могъ такъ поступити? — крикнулъ панъ дѣдичъ: — то по хамски! Пусти хлопа подъ столь, а онъ дрется заразъ на столъ. Справа окончена. Ты можешь ѣхати до дому, а я тамъ заразъ буду и зроблю съ нимъ справу.

Тутъ не вытерпѣла Агньешка, жена дѣдича, и начала защищатаи Михася : «А може тутъ панъ экономъ за много наговорилъ?»

— О, нѣтъ, то все правда! — сказалъ экономъ и вышолъ изъ покоевъ.

— Мой ты дорогій, — звернулась Агньешка до своего мужа: — ты, не слухай эконома, а найперше розбери добре справу и памятай при томъ, що ты тому чоловѣку не повиненъ платити зломъ за добро. Якъ бы не онъ, то ты може уже бы давно не жилъ. Онъ мене тоже спасъ отъ бѣды.

— На тѣ слова дѣдичъ ничого не отвѣчалъ, а только ходилъ по покою въ одну сторону, то въ другую, и пускалъ клубами дымъ съ грубого цигара. Наконецъ, онъ отозвался. «Я ѣду, къ поѣзду до Теребовли, и по дорогѣ вступлю до Волицы и дознаюсь точно, що тамь зайшло.

А куда ты ѣдешь?

— Въ Скалатщину до брата .на Малыи Борки. Може менѣ вдастся купити его фольварокъ, но не знаю, чй вдастся, бо тамь жидъ Гагеръ накидуе на мене большу сумму.

— О мой ты, дорогій Антекъ, не ѣдь на ночь. Поѣдешь завтра рано.

— О нѣтъ, завтра може быта за поздно.

— Ахъ, Антекъ, я чогось боюся. . . Ой, глянь, тамъ ктось дивился черезь окно до середины, якесь таке страшне лице!

— Эй, не будь така боязлива, тобѣ напевно щось привидѣлось.

Сейчасъ онъ приказалъ запрячи кони до повоза, собрался, попрощалъ жену и поѣхалъ битой дорогой до Теребовельского желѣзно-дорожного дворца куповати еще одинъ фольваровъ. Но впередъ приказалъ онъ заѣхати на Волицкій фольварокъ, щобы розглянути справу, яка зашла между экономомъ и Михасемь.

Пріѣхалъ онъ подъ браму фольварка. Брама была замкнена на ключъ. Не было возможности, якъ въѣхати на фольварокъ. Всюда было тихо и темно, только было еще видно свѣтло изъ окна экономового помешканья.

— Ну, нема рады, — сказалъ дѣдитъ до фурмана: — только попробуй достатись до середины черезъ браму, а я тутъ подожду пять минутъ. И иди просто до эконома, най одомкне браму.

Послушный фурманъ слѣзь съ повоза и за пару минутъ онъ былъ уже на другой сторонѣ брамы и пошолъ просто до эконома за ключомъ. Экономъ еще не спалъ, только ждалъ на дѣдича. Взялъ охотно ключи и пошолъ до брамы. Отсунулъ браму и приблизился къ повозу.

Но сильно перестрашились оба слуги. Въ ночной темнотѣ, при мѣсячномъ свѣтлѣ, они побачили своего пана лежащого на землѣ, а надъ надъ былъ похиленый мужчина, который держалъ въ рукѣ долгій окровавленный ножъ.

— Кто то есть? — крикнулъ экономъ.

— То я! — отвѣтилъ тихимъ голосомъ Михась.

— Що ты зробилъ сь паномъ?

— Ничого! — отвѣтилъ спокойно Михась.

— Якъ то ничого? Ты пана замордовалъ! — сказалъ экономъ.

— Неправда твоя, то не я.

— Що тутъ говорити больше, — сказалъ экономъ: Ты, Максиме, навертай кони и ѣдь сокро до Теребовли по жандармерію, а я тутъ останусь коло тѣла и буду стерегчи зброряра, щобы не счезъ.

— Не бойся, сказалъ Михась: — я йе буду утѣкати, бо я ничого не зробилъ. А если бы я хотѣлъ утѣкати, то ты бы мене не задержалъ.

За годину часу явились передъ фольваркомъ два жандармы, Волицкій войтъ Иванъ Стоякъ и докторъ. Докторъ оглянулъ трупа и заявилъ, що рана была задана въ саме сердце и смерть наступила моментально.

Сейчасъ трупа положили до повоза, а Михася отвезли подъ конвоемъ до Теребовли на касарню. Съ нимъ поѣхали жандармы, войтъ, экономъ и фурманъ.

Въ касарнѣ Михася спыталися: «Ты замордовалъ пана Лещинского?»

— Нѣтъ, — отвѣтилъ рѣшительно Михась.

— Но чуть экономъ и другій слуга сказали согласно, що коли они прибыли къ повозу, то еще тебе застали, якъ ты былъ похиленый съ ножемъ въ рукахъ надъ своею жертвою?

— Такъ, я былъ и малъ ножъ въ рукахъ, до я того не зробилъ. Господь Богъ менѣ свѣдкомь!

Чекай сынку, — отозвался жандармъ: — ты скажешь, правду, коли мы тобѣ припечемо трохи скору.

— Робѣтъ со мною, що хочете, но я не виноватъ.

— Днесь уже за поздно, — роспорядился вахмистръ: — но въ поне дѣльникъ всѣ маете быти рано о девятой годинѣ въ судовомъ будинку, а его завести до мѣстцевой тюрьмы.

Михася завели въ тюрьму, а тѣ другіи пошли до своихъ домовъ.

Войтъ вернулся домой, коли стара жена и дочка Марта еще не спали, а чекали, бо хотѣли знати, що такого сталось въ селѣ.

— А що тамъ, старый, такого сталось въ селѣ? — спыталасъ войтиха.

—А вотъ що — съ Болипкоґо фольварку панъ зосталъ замордований, а нашого капраля всадили до тюрьмы и кажутъ, що то онъ замордовалъ пана ножомъ, бо якъ пришли на мѣстце убійства, застали его съ ножомъ въ рукахъ, похиленного надъ паномъ.

— Що вы, тату, говорите — проговорила поблѣднѣвша Марта: -— Михась бы то зробилъ? О, нѣть, то неправда, Михась того не зробилъ бы.

— И я такъ думаю, — сказалъ войтъ: — що онъ тутъ ничого не виненъ. На него невинно упало несчастье.

— А ты, старый, такъ не заставайся, — замѣтила войтиха: — бо може дѣйстно онъ замордовалъ того ляха. На то не можно звертати уваги, що онъ тихій, бо тиха вода береги лбмйтъ.

— Чекай-но ты, стара! Правда выйде наверхъ и будучность покаже, кто былъ убійцею Волицкого пана. Вотъ завтра мали отограти представленье въ Теребовлѣ, однако, теперь все дармо, нашъ калраль въ тюрьмѣ.

— Не грызись тымъ, старый, ты на томъ ничого не тратишь, лучше лягай, бо уже давно полночь минула.

На другій день якъ бы кто запалилъ по селѣ, що паничъ замордовалъ пана. Одни вѣрили, а другіи не вѣрили. Коли дѣдича привезли до Вылавча и коли жена дозналась, що будто бы Михась замордовалъ ея мужа, она не повѣрила.

«Михась ничого не маль противъ мого мужа, — думала Агньешка: — А може дѣйстно имъ що зайшло изъ-за эконома?»

Всѣляко представляла собѣ Агньешка, но извнутри чувство шептало ей постоянно до уха, що Михась невиненъ. «Если бы то сталось, — думала она: — коли я заявила ему о своей любви, то можно бы поцѣрити, що онъ хотѣлъ спрятати мого мужа съ дороги. Но Михась отойшоль далеко отъ мене, щобы не видѣтись со мною, Охъ, нѣтъ, онъ невиненъ тутъ совсѣмъ. Я буду шукати правдивого убійцу моего мужа»

Михась сидѣдъ вь тюрьмѣ черезъ недѣлю сильно,засмученный, що ничого не зналъ про то убійство.

«Задармо мене будутъ тягати по судахъ — свазалъ онъ самъ до себе: — а може прійдется гнити въ тюремныхъ мурахъ. Но я въ Бога надѣю маю, що выйду на волю».

Такими мыслями себе Михась потѣшадъ цѣлый день и пѣлу ночь, пока его не закликали до судовой залы.

Въ понедѣльнивъ рано, о десятой годинѣ, приведи Михася скованного на переслуханье. По серединѣ нодъ стѣною напротивъ дверей сидѣли судья, протокольный комиссаръ и одинъ писарь, а по другой сторонѣ стояли фурманъ, що привезъ дѣдича на фольварокъ нередъ убійствомъ, экономъ, Волицкій войтъ, а подальше отъ нихъ на чорно убранна стояла жена покойного дѣдича.

— Якъ зовешься?, -— спросилъ комиссаръ Михася.

— Михаилъ Русый, — отповѣль Михась.

— Сколько лѣтъ маешь?

— Двадцать два, — отповѣлъ Михась.

— Откуда ты походишь?

— Изъ села Зелены Гаи, повѣтъ Тарнополь.

— Чѣмъ занимаешся?

— Я былъ у покойного дѣдича за писаря.

— Якъ долго ты служилъ на томъ становиску?

— Четыре мѣсяцы.

— Чи жилъ ты съ паномъ въ згодѣ?

— Такъ.

— Чи ты просилъ его самъ о службу?

— Нѣтъ, — заявилъ Михась: — панъ менѣ самъ далъ ту роботу.

— Видно, ты малъ велшу ласку у того пана?

— Такъ, я его отъ смерти выратовалъ въ селѣ Вылавчу. Его кони были сполошены и сильно гнались, но я ихъ затрималъ. Такъ само и его жену я оборонилъ передъ розбишакомъ. За то панъ дѣдичъ принялъ мене за писаря.

— — Откуда ты ишолъ того вечера?

— Я ходило, до читальни на пробу, а по пробѣ я зайшолъ до нашего войта, щобы прибилъ печать. Войтъ менѣ то зробилъ, и я пустился просто домой на фольварокъ. Коли я пришолъ подъ браму, я позналъ отразу, що панъ пріѣхалъ. Пара его сивыхъ коней были запряжены въ повозѣ. Я подошолъ до брамы, но брама была замкнена. Тутъ я здивовался, чому кони стоятъ подъ брамою. Я подивился на повозъ, но въ повозѣ не было никого. Тогда я подивился на бокъ и увидѣлъ до мѣсяца лежащого на зелѣ человѣка. Я приклякъ и позналъ моего пана дѣдича Лещинского. На немъ лежали великій ножъ. Панъ былъ еще теплый. Я приложилъ руку до его сердца, но сердце уже не билось. Я взялъ ножъ до рукъ и сильно настрашился, такъ що не тямлю, що со мною было. Но наразъ мене обудилъ экономъ и фурманъ пана дѣдича. Они сказали, що я то зробилъ. Я всталъ, менѣ ножъ выпалъ изъ рукъ на землю, но я отвѣтилъ, що ничого тутъ я невиненъ и не знаю, кто могъ тотъ огидный поступожъ сдѣлати съ паномъ дѣдичомъ. Я его любилъ и онъ мене. Богъ менѣ въ томѣ свѣдкомъ, що я не виненъ.

По тыхъ словахъ Михась залился слезами. Комиссаръ оставилъ его въ спокоѣ, а звернулся въ сторону войта Ивана Стояка.

— Вы есть громадскій начальникъ? — спытался комиссаръ.

— Такъ, — отвѣтилъ войтъ.

— Былъ Михаиль Русый того вечера у васъ?

— Такъ есть. Я ему прибилъ печать на позволеніе отъ пана старосты, и онъ пошолъ изъ моего дому, но куда, я не знаю.

— Бартекъ Рудый! — вызвалъ комиссаръ.

— Есть! — отвѣтилъ экономъ, выступаючи впередъ.

— Вы застали Михаила Русого съ ножемъ въ рукахъ надъ паномъ Лещинскимъ?

— Такъ есть. Коли я и фурманъ пришли къ повозу, то такъ застали мордерцу, якъ онъ самъ попередно заявилъ.

— Максимъ Пелехъ! — закликалъ комиссаръ.

— Есть! — отозвался фурманъ.

— Наколи вы пріѣхали подъ браму, то вы самого пана оставили?

— Такъ, прошу, свѣтлого суду, — отвѣтилъ фурманъ: — я лишилъ пана на повозѣ, а самъ достался черезъ браму и пошолъ до эконома за ключемъ. Но коли я и экономъ пришли къ повозу, то мы застали Михася Русого съ ножемъ надъ паномъ Лещинскимъ.

— Агатія Лещинска! — звернулся комиссаръ до вдовы: — паньи была женой покойного?

— Такъ подтвердила Лещинска.

— Чи вы знаете, длячого вашъ мужь ѣхалъ на фольварокъ?

— Мой мужъ выбрался до поѣзду, бо малъ ѣхати до Малыхъ Борокъ до своего брата, но що между экономомъ Барткомъ Рудымъ и Михаиломъ Руесымъ зашло якесь непорозумѣніе, то мой мужъ хотѣлъ ихъ обоихъ полагодити еще передъ отъѣздомъ. Я его просила, щобы не ѣхалъ подъ ночь, но онъ не услухалъ и поѣхалъ на несчастье . . .

Протоволъ былъ списанный, и свѣдки опустили судовую залу. Михася отпровадили въ мѣсцеву тюрьму, но послѣ обѣда его послали подъ конвоемъ до Тарнополя, где онъ малъ остатись до того часу, пока его высшій судъ не осудитъ и не отдастъ до станиславовской тюрьмы.

ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Того самого вечера до Ивана Стояка ктось заѣхалъ на подворье. Иванъ Стоякъ выйшолъ изъ хаты, щобы переконатись, кто къ нему загостилъ. Онъ переступилъ порогъ и узрѣлъ женщину, котора была по шляхетски одѣта.

— Добрый вечеръ! привитала она Стояка.

— Добрый вечеръ и вамъ! — сказалъ войтъ.

— Чи могу увійти до вашей хаты?

— Прошу, прошу! — сказалъ любезно старый Стоякъ.

Женщина увійшла въ хату и тутъ Иванъ Стоякъ позналъ, що то была вдова Агата Лещинска.

— Слухайте, начальнику, я до васъ пріѣхала въ важной справѣ и прошу васъ выслухайте мене и сдѣлайте то, що буду васъ просити.

— Не знаю, чого отъ мене будете жедати.

— Вы знаете, яке несчастье упало на мене. Мой дорогій мужъ уже спочивае въ могилѣ. Якійсь лихій человѣкъ убилъ его, а за що, я сама не знаю. Онъ никому ничого злого не зробилъ. Но тутъ упало несчастье на невинного молодого человѣка. Я душу и тѣло бы дала, що тотъ молодый чоловѣкъ моего мужа не убилъ. Но и такъ треба ему доброй обороны, щобы тюремны муры не забрали его молодыхъ лѣтъ, Онъ не мае никого, кто бы повсталъ въ его оборонѣ, то тому я возьмусь до дѣла. Но що я не могу явно того робити, а только такъ, щобы никто не зналъ, то я прошу васъ менѣ въ томъ помочи. Вы поѣдете завтра до Тарнополя и возьмѣтъ добрыхъ двохъ адвокатовъ. Я сейчасъ даю вамъ 1000 коронъ, а если буде еще треба, то дамъ больше, только дуже прошу васъ, щобы никто не зналъ, що я тутъ была у васъ. Если бы кто васъ пытался, кто ему нанялъ оборону, то скажѣтъ, що вы сами, а я вамъ за вашъ трудъ вынагороджу. Ну, пока що вставайте здоровы. . . . . .

Агата Лещинска оставила хату. Иванъ Стоякъ вышолъ за ней. Вервувшись въ хату, онъ сказалъ до своей жены: «Стара, що то може значити, що та вдова берется боронити нашого капраля?»

— Тутъ щось есть не туда, — сказала, многозначительно стара войтиха.

— Може дѣйсно Михась былъ збродняремъ? — заговорилъ дальше войтъ: — може онъ былъ лишь орудіемъ въ рукахъ той женщины? Може она всему причина? Я самъ не могу поняти того, що вмѣсто того, щобы добиватись его укаранія, то она еще грошами сыпле на его. оборону. Но нема рады, треба буде поѣхати завтра да Тарнополя и нанята адвокатовъ.

Минула ночь. Иванъ Стоякъ собрался, поѣхалъ до Теребовли и всѣлъ на поѣздъ, который шелъ съ Хоросткова до Тарнополя. Въ Тарнополѣ напыталъ адвокатску канцелярію и нанялъ адвокатовъ для Михася, ,щобы его боронили на головной росправѣ, котора мала отбытися доперва за два мѣсяцы.

Было уже съ полудня, около 2-ой годины, коли Иванъ Стоякъ пришолъ до Тарнопольской тюрьмы и заявилъ сторожу, що хоче видѣти Михаила Русого. Сторожъ пустилъ его, но только на короткій часъ. Иванъ Стоякъ увійшолъ до середины и проходилъ корридоромъ, где по одной сторонѣ и по другой были каюты съ вязнями. Тутъ якъ разъ зобачилъ онъ и Михася сидящого на причу и погруженного въ глубокіи и тяжкіи думы.

— Михась! — крикнуть на него Иванъ Стоякъ.

Михась поднялъ голову и зобачилъ войта! Заразъ всталъ, подойшолъ до лвери и черезъ граты привитался съ Иваномъ Стоякомъ.

— Михасю, — сказалъ Стоякъ: — я тебе буду щось просити. Скажи менѣ правду, не бойся, чи дѣйстно ничего не знаешь о томъ мордерствѣ?

— Охъ дядьку, — отвѣтилъ Михась со слезами въ очахъ: — я говорю передъ вами чисту правду, що я ничого не знаю и я невиненъ. О Боже, мой Боже, никто не хоче менѣ вѣрити, а я того мордерства не зробилъ. О, Боже, Ты одинъ знаешь, що я въ томъ невиненъ и на Тебе одного я маю надѣю.

— Михасю, я тобѣ нанялъ нынѣ адвокатовъ для твоей обороны.

— Пощо, дядьку, было тратиться на то. Кто вамъ тѣ гроши верне?

— Михасю, я своихъ грошей! не даль, только небощика Лещинового жена. Она вчерайшого вечера была у мене и дала менѣ грошей, щобы я нанялъ оборону.

На тѣ слова Михась не малъ часу ничого отвѣтити, бо сторожъ приказалъ Ивану Стояку уходити.

— Ну, будь здоровъ, Михасю! — сказалъ Иванъ Стоякъ и опустилъ тюрьму.

Михась сѣлъ обратно на приче и почалъ самъ говорити со своими думками: «Вотъ мене боронитъ та, що ея чоловѣка, я малъ замордовати. Бодай лихо взяло ю и съ такой обороной. Наколи дознаются власти о томъ, то вмѣсто ея обороны, она еще впакуе и себе въ тюрьму, а мене окончательно похоронитъ. Власти готовы обернути, що то я и она замордовали ея чоловѣка. Охъ, кабы еще войтъ пришолъ сюда, то заразъ попрошу его, щобы завернулъ тыхъ адвокатовъ, бо они наняты на мое несчастье».

ЧАСТЬ ДВѢНАДЦАТАЯ

На Теребовельскомъ предмѣстью, по лѣвой сторонѣ, за церковью, есть невеликій будынокъ, а передъ нимъ малый кусъ земли, що можно было заѣхати туда фурою и навернути. Кто бы тамъ-туда не ишолъ, то видѣлъ на подворью полно, святыхъ. Были тамъ всѣлякого сорта кресты и фигуры, велжи и малы. Жилъ въ томъ будынку майстеръ тыхъ фигуръ, по имени Іосифъ Сабатъ. Но его никто изъ чужихъ людей не зналъ по имени, а только всѣ звали христоробомъ.

Выроблялъ онъ фигуры съ темно-червеного камня, т. н. засцѣночого, который, куповалъ въ невеличкомъ селѣ Застѣночу. Застѣноче припирае до Теребовельской горы, на которой находится разваленный замокъ. князя Василька. Отъ того и пошла назва села, що оно лежитъ подъ стѣною мѣста Теребовли.

Іосифъ Сабатъ былъ знаный далеко по-за Теребовлю яко христоробъ. Онъ робилъ роботу на велику скалю. Былъ онъ самъ яко майстеръ, а къ тому малъ еще двухъ роботниковъ подъ собою. Одинъ былъ такой изъ Теребовли, а другій былъ, якъ люде говорили, якійсь чужинецъ. Одни казали, що онъ нѣмець, а другіи, его мали за чеха, бо онъ найбольше говорплъ по чешски. Но тоже дуже часто шварготалъ и по нѣмецки. Длятого никто точно не зналъ, що онъ за одинъ. Ніякой компаніи онъ не любидъ, всегда былъ злостный и незносный и всегда онъ щось бормоталъ собѣ подъ носомъ. Каждого вечера онъ куда то ходилъ, но никто не зналъ, куда и зачѣмъ. Іосифъ Сабатъ его трималъ потому, що онъ зналъ добре роботу.

Одного вечера, якъ обыкновенно, онъ куда то пошолъ. Была десята година, якъ онъ вернулся домой и пошолъ прямо до своей комнаты. Тамъ роздѣлся и сталъ самъ до себе говорити: «Три роки я за нимъ ходилъ, пока я его не злапалъ въ свои руки. Но теперь я помстился за свою жену. Най гніе собака, ха-ха, ха-ха!»

Іосифъ Сабатъ чулъ, тѣ слова своего роботника, но не могъ поняти, що то мае значити. Онъ не хотѣлъ того вечера его роспытуватись и рѣшилъ отложити то на слѣдующій день.

Слѣдующого дня рано Іосифъ Сабатъ, якъ звычайно, взялся до роботы, а съ нимъ и оба роботники.

— Пане майстре, — отозвался Василій Тузъ, тотъ, що робилъ у Іосифа Сабата:— чи чули вы, що вчера съ вечера гдесь около девятой годины былъ замордованый панъ изъ Волицкого фольварку подъ самою брамою?

— А кто замордовалъ его?—спросилъ Іосифъ Сабатъ.

Его писарь, — отвѣчалъ Тузъ.

Майcтеръ споглянулъ на своего чеха, и замѣтилъ, що тотъ былъ трохи червоный на лицѣ.

— А вы ничого не чули о томъ? спросилъ его майстеръ.

— Нѣтъ, я ничего не чулъ, — отвѣтилъ равнодушно чехъ.

— Що вы вчера вечеромъ говорили до себе, що вы помстились за свою жену?

— Може быти, що и говоридъ що-нибудь, бо я былъ трохи подпитый.

На томъ скончили розмову и почали клепати камень. Наразъ выбѣгае изъ хаты малый хлопчикъ и говоритъ: «Тату, ходѣть-но въ хату, васъ мама хотятъ видѣти, и заразъ ходѣть!»

— Що тамъ такого пильного? — сказали, Іосифь Сабатъ и покинулъ роботу.

— Ходи тутъ! — сказала его жена и пошла передъ нимъ прямо до той комнаты, где спаль чехъ. — Дивись, я робила порядки тутъ и подыбала нашего чеха рубаху. Дивись! якъ она запачкана въ крови.

— Возьми ту рубаху, — сказалъ Сабатъ до своей жены: — и спрячь, а наколи онъ буде пытати, тогда я, самъ, ему покажу и поспытаю, где онъ такъ выпачкался въ крови. Вотъ Василь недавно говорилъ, що панъ Волицкого фольварку былъ замордованый.

— Та то може онъ и замордовалъ пана, — сказала перестрашенна жена.

— Нѣтъ, говорятъ, що его замордовалъ такой его писарь.

— Увидимъ позднѣйше, а я ту рубаху сховаю и думаю, що она выдастъ правдивого збродняра.

— Жено, будь спокойна, и никому ничого не говори, бо якъ онъ що-нибудь почуе, то готовъ заразъ счезнути.

По тыхъ словахъ Іосифъ Сабатъ пошолъ до своей роботы. Онъ и его роботники робили цѣлый день въ полномъ молчаніи. По роботѣ одинъ помощникъ пошолъ до своего дому, а Іосифъ Сабатъ и чехъ пошли разомъ до хаты.

Вечеря была на столѣ, но чехъ не хотѣлъ ничого ѣсти, только умылся и почалъ збиратися. Хотѣлъ онъ и свою рубаху взяти, но ей не могъ найти.

— Газдыню, — сказалъ онъ до хозяйки: — я тутъ рубаху полишилъ въ комнатѣ, но ей тутъ нема, чи вы припадково не спрятали.

— Есть, — отвѣтила жена майстра: — я ту рубаху взяла, щобы очистити ей, бо она дуже запачкана въ крови.

— Эхъ, Яне, — сказалъ, Іосифъ Сабатъ: — скажѣть правду, що та кровь мае означати. Чи вы часомъ не зробили що-нибудь огидного?

На тѣ слова чехъ ани слова не отвѣтилъ, только пошолъ до комнаты и сѣлъ побочъ столика и почалъ самъ до себе потиху говорити:

«Що тутъ менѣ дѣлати, чи идти до властей и признатись, що то я пополнилъ убійство, чи менѣ утѣкати? Но утѣкати заграницу у мене нѣтъ грошей. Съ другой стороны, шкода невинного человѣка. Онъ еще молодый и пощо онъ буде страдати за мене невинно? Менѣ то все одно, и такъ лишь три года, якъ я выйшолъ изъ тюрьмы. Своей цѣли я добился и помстился на немъ за то, що онъ поломалъ мое житье. Теперь пощо менѣ больше жити? Впрочемъ, тутъ трудно буде все скрыти, хотя бы я и хотѣли, бо та рубаха выдастъ все. Лучше завтра самъ зголошусь, яко правдивый збродняръ . . .»

По такихъ розмышленіяхъ чехъ всталъ, пошолъ къ майстру и заявилъ ему всю правду о томъ убійствѣ. Онъ розсказалъ майстру все, що зайшло между нимъ и убитымъ дѣдичомъ. Чехъ ажъ трясся въ злости и жалю, коли розсказывалъ исторію своей минувшей жизни и своего несчастья. Скоро онъ не могъ вздержатися и росплакался, якъ мале дитя, и говорилъ: «Марія, Марія дорога, я тебе убилъ, ты просила прощенья, но мое сердце тогда было твердо, якъ камень. Прости менѣ, найдорожша!»

На другій день рано чехъ всталъ, попращался со своими хлѣбодавцемъ и его женою и пошолъ просто на касарню до жандармеріи.

— Чого собѣ желаете? — поспытался его вахмистръ.

— Я пришолъ до васъ, щобы вы мене арестовали.

Добрый съ тебе хлопъ, — засмѣялся старшій жандармъ.

— Тутъ не маете чого смѣятись, но или берѣть мене въ тюрьму, или я собѣ иду, а тогда пытайте вѣтра въ полѣ.

— Що ты сбожеволѣлъ, человѣче?! — крикнули жандармъ: — якій проступокъ ты совершилъ, щобы тебе арестовати?

—- Я есмь тотъ человѣкъ, который убилъ минувшого тыждня пана Лещшіекого.

Жандармы больше не допытувались. Вахмистръ приказалъ отвести его въ окружный судъ на переслуханье.

Въ судѣ передъ слѣдователемъ начался допросъ чеха.

— Якъ ты называешься? — спросилъ его судья.

— Янекъ Гоуфаль.

— Где ты живешь?

— Тутъ въ томъ мѣсточку.

— Чѣми ты тутъ занимаешься?

— Я есмь христоробомъ.

— Ты женатый?

— Былъ давнѣшне, но теперь у мене жены нема.

— Умерла? — спросили судья.

— Нѣть, я ю убилъ.

— И якъ долго ты тутъ живешь?

— Лишь два мѣсяцы.

— Откуда ты пришолъ сюда?

— Изъ тюрьмы.

— Я пытаю тебе, изъ якой мѣстцевости ты походишь?

—- Я походжу съ далекихъ сторонъ. Я выхованый въ Чехахъ, по коли я малъ 17 лѣтъ житья, я переѣхалъ до Вѣдня и досталъ тамъ роботу въ одномъ великомъ театрѣ. Тамъ я служилъ пару лѣтъ и тамъ познакомился я съ одною дѣвчиною, котора начинала выступати на сценѣ У ней былъ чудный голосъ и съ часомъ она сталась великою спѣвачкою: Мы обое полюбились такъ. що рѣшили поженитись. Она была сербка по народности, но могла говорити нѣсколькими языками. Мы жили на вѣденскомъ предмѣстью. Моя Марія —- такъ было ей на имя — была менѣ вѣрной женой, и мы жили дуже счастливо, но лишь до поры, пока она не завела знакомствъ съ аристократами. Я все перше былъ дома, якъ она. Она стала чѣмъ разъ позже приходити домой. Но я ей вѣрилъ, що она менѣ не измѣняе. Одного дня я получилъ анонимное письмо, въ которомъ было написано: «Если хочешь знати, где твоя жена пребывае каждого вечера, то иди до готелю «Германія» на третій поверхъ, номеръ 10». Я то письмо прочиталъ, но не обращалъ на него большого вниманія. Я думалъ, що тутъ якась рука нарочно хоче вмѣшатись въ наше супружеске житье. Но минулъ тыждень, и я снова получилъ таке письмо. Тутъ уже я занепокоилса и постановилъ самъ переконатись, сколько въ томъ правды. А въ голову засѣло менѣ сомнѣніе, що може направду моя Марія менѣ невѣрна. Того вечера я попросилъ Марію щобы пришла изъ театру прямо домою. Она сказала, що муситъ зайти въ одно мѣстце, но заразъ послѣ того придетъ домбй. Мое подозрѣніе тогда усилилось. Больше не говорилъ я ей ничого, а пошолъ домой, взялъ револъверъ и оглянулъ его. Револьверъ былъ заряженъ пятью кулями. Съ револьверомъ въ карманѣ я вышолъ на улицу и скоро станулъ передъ великимъ будынкомъ. То былъ готель «Германія». Я самъ не вѣрилъ собѣ и уже хотѣлъ было вернутись назадъ домой, но, наконецъ, все-таки пойшолъ я наверхъ, на третій поверхъ передъ номеръ 10. Я постоялъ передъ дверьми и почулъ ясно голосъ моей жены Марійи. Я впалъ въ страшное бѣшенство и съ цѣлой силы ударилъ въ дверь. Дверь отчинилась, и я увидѣлъ свою жену и того мужчину, которого я убилъ минувшого тыждня. Жена, коли увидѣла револьверъ въ моей рукѣ, уклякла и начала просити прощенья. Но было запоздно. Я выстрѣлилъ до ней одинъ разъ и другой. Она упала мертва на подлогу. Тутъ я повернулъ, револъворъ противъ уводителя чужихъ женъ, но онъ утѣкъ черезъ окно и мой выстрѣлъ не досягъ его тогда. Я скоро отямился и горько заплакалъ и почалъ жалувати за свой поступокъ. Но было запоздно. Я припалъ до мертвого тѣла, моей любимой жены и долго рыдалъ надъ ней, пока мене не поднялъ полицейскій и не забралъ съ собой, щобы передати властямъ. За свой поступокъ я досталъ десять лѣтъ тяжкой тюрьмы. Коли я входилъ въ тюремны муры, я просилъ Бога, щобы позволилъ менѣ пережити тюрьму и помститися на томъ чедовѣку, который влѣзъ въ наше супружеске счастье. По десяти лѣтахъ я выйшолъ изъ тюрьмы и сталъ глядати своего врага. Наконецъ я его знайшолъ. Я былъ того самого вечера подъ окномъ его помешканья и думалъ убити его такой въ его домѣ, но я видѣлъ, що онъ куда то собирается, то рѣшилъ подождати. Однако я уже не спускалъ его съ ока. Онъ выйшолъ изъ помешканья и всѣлъ до повозу. Я тоже учепился сзади повоза и пріѣхалъ съ нимъ къ брамѣ Волидкого фольварку. Коли его возьникъ пошолъ до фольварку, я малъ найлучшу случайность совершити мое намѣреніе. Я стягнулъ его съ повоза на землю и встромилъ ножъ въ его сердце. Никто мене не видѣлъ. На несчастье надойшолъ за мной къ брамѣ одинъ молодый человѣкъ, который взялъ оставленный мною ножъ въ руки и черезъ то упалъ невинно въ бѣду. Мене совѣсть грызе за того невинного чоловѣка. Длятого прихожу и отдаю себе в ваши руки, яко правдивый убійца.

На томъ былъ протоколъ законченый. Чеха отдали до Тернополя, а Михася освободили изъ тюрьмы.

ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Михась выйшолъ изъ тюрьмы и мало не заплакалъ съ радости, що онъ освобожденъ. Но та радость была дуже коротка. Она исчезла, а въ головѣ осталась лишь одна мысль: «А що теперь, куда менѣ идти? Чи вертатись до Волицы, чи може махнути на все рукою и вертати до Зеленыхъ Гаевъ? Но стыдъ и соромъ менѣ показати теперь лице въ Зеленыхъ Гаяхъ. А може быти, що мене проженутъ изъ хаты, бо що-жъ доброго я зробилъ? Хиба только зробилъ, що въ тюрьму попалъ. Вотъ якъ бы такъ у мене были гроши, я бы сейчасъ выкупалъ билетъ, до самыхъ Прусъ, а оттуда могъ бы достатись скорше за море. На дармо о томъ тѣшитись. Нема иншой рады, якъ вертатись до села Волицы. Треба забрати свои лахматки и покинути разъ навсегда фольварокъ. Не хочу мати больше ніякой пріязни с проклятою шляхтою».

Съ такими гадками пустился Михась прямо битою дорогою, котора тягнулась черезъ Вылавче до Теребовди. Уже вечеръ сближался, якъ Михась пришолъ до Волицы. По дорогѣ онъ вступилъ до войта Ивана Стояка.

— Здоровы были, дядьку! — привитался Михась со старымъ Стоякомъ.

— А, здоровъ будь и ты, Михасю! Якъ то ты выйшолъ на волю?

— Такъ, дядьку, я попалъ въ тюрьму безвинно. Мене посуджовали, що будто бы я убилъ пана дѣдича. Но правда побѣждае. Правдивый убійца нашолся, а менѣ приказали идти домой. Я иду на фольварокъ, заберу где-що, що до мене належитъ, и пойду дальше.

— Михасю, у мене знайдется для тебе робота, если хочешь, можешь остатись у мене.

Михасеви така пропозиція сподобалась а то тому, що тутъ можно видѣти каждого дня Марту, котора не сходила съ его мысли.

— Добре, дядьку, я охотно останусь у васъ. А теперь я иду на фолъварокъ и за двѣ годины я буду тутъ.

Мпхась ишолъ черезъ попову сѣножать, щобы скоротити дорогу. На дворѣ уже было темно. Дробный дождика сѣкъ и вѣтрецъ съ полудня потягалъ. Михась споглянулъ въ бокъ й побачилъ свѣтло, которе дуже слабо блимало въ маломъ оконцѣ. Ему сейчасъ пришолъ на мысль старенькій дѣдусь, такъ и постановилъ его посѣтити. Пришолъ онъ подъ дверь и застукалъ. Никто не отзывался. Тогда Михась отчинилъ дверь и увійшолъ до хатины. Тутъ увидѣлъ дѣдуся, якъ лежалъ на старомъ причу.

— Добрый вечеръ вамъ, дѣдусю! — сказалъ Михась.

— Дай Богъ найлучшого, — отвѣтилъ старикъ: — а где ты тутъ взялся, сынку?

— Я иду прямо изъ Тарнополя. Невинно мене арестовали. . .

— О чулъ я, чулъ, що тебе невинно тягали, но правда побѣдила.

— А якъ ваше здоровье, дѣдусю?

— О, сынку, я предчувствую, що буду съ тымъ свѣтомъ розставатись. Довольно менѣ жити на томъ несчастномъ свѣтѣ. Не зазналъ я ніякого добра отъ моихъ молодыхъ лѣтъ, то вже довольно таке житье провадити, а треба идти туда, где спочивае моя жена и мой сына й его жена и мои внучки. . .

Старый закашлялся. Михась подалъ ему воды и просилъ: «Говорѣть дальше, дѣдусю, розскажѣть, якимъ то способомъ ваша внучка Марта досталась до войта Ивана Стояка.

— Охъ, сынку, лучше о томъ не згадувати. Тому сѣмнадцатъ лѣтъ былъ у мене сынъ Петро. Добрый былъ. Дай ему, Боже, Царство Небесное. Пришла мачиха смерть, забрала его житья, а послѣ его жену, молоду, якъ квѣтку, Ксеню и трое дѣтей. Осталось двое сиротъ: Мартуся, трилѣтня дѣвчина, и . . .

Тутъ старикъ началъ плакати. По его старечомъ лицу слезы котились, якъ горохъ. — Былъ еще пятилѣтній хлопчина, — говорилъ дальше старикъ: — Мартусю забрали Столки за свою, а того хлопчину я его собѣ зоставилъ. Погналъ я худобу громадску пасти, а его оставилъ дома. Но пришли цыгане до села и тѣ вѣчны, волокиты забрали хлопчину съ собою, такъ що и слѣдъ по немъ застылъ. И певно наынѣ съ него, коли еще жіе, цыганъ. О горе мнѣ . . .

— Дѣдусю, — отозвался Михась: — не плачьте, только скажѣть менѣ, якъ тому хлопчикови было на имя?

— О, сынку, — сказалъ старикъ: — было ему на имя Михась, такъ, якъ и тобѣ.

На тѣ слова старика Михасеви почало сердце сильно битись.

— Дѣдусю, — сказалъ онъ: — а чи не малъ тотъ Михась якій тѣлесный знака?

— Такъ, мой сынку, у того Михася три пальцы на лѣвой рукѣ были зрослы докупы.

— О, дѣдусю мой дорогій, — крикнулъ Михась радостно: — та того Михася вы маете предъ собою. Тымъ Михасемъ есмь я самъ, дивѣться на мою руку — у мене три пальцы суть зрослы докупы. Мене знайшли на полю тому сѣмнадцать дѣтъ . . .

— О, сынку мой, внуку мой, — зарыдалъ старикъ и пригорнулъ Михася до себе.

Михась и дѣдусь плакали съ радости, якъ дѣти, що по такъ долгой розлукѣ они оба сойшлись докупы.

— Михасю, — сказалъ старикъ: — ты маешь сестричку Мартусю. Охъ, якъ она обрадуется, коли она довѣдается, що ея родной братъ знайшолся. Я ей всегда говорилъ, що она мае гдесь братчика.

Михась поблѣдъ, якъ стѣна, и не могъ слова проговорити, якъ бы ему воздуха не доставало въ груди.

— Що съ тобою такого? — удивился дѣдусь.

— Охъ, дѣдусю, я негодный тутъ стояти . . . я влюбился въ Марисю и думалъ, що достану ю за товаришку житья, а тутъ выходить тайна, що она моя сестра. Охъ горе менѣ, горе!

Михась долго сидѣлъ въ бѣдной хатинѣ. Онъ уже того вечера не ишолъ на фольварокъ, а только сидѣлъ со своимъ дѣдусемъ цѣлу ночь.

На другій день рано старикъ запытался Михася: «Михасю, а якъ тебе межи людьми называютъ?

— Михаилъ Русый.

— О нѣтъ, Михасю, твое правдиве прозвище есть Послушный. Прошу тебе иди до Ивана Стояка и скажи Мартусѣ, щобы она прійшла до мене. Я чую, що житье мое буде кончались.

— Заразъ иду, дѣдусю, — отвѣтилъ Михась. По тыхъ словахъ взялъ капелюхъ, вложилъ на голову и опустилъ хатину.

Михась прибылъ до Ивана Стояка. Увійшолъ до хаты и поздоровилъ войтову челядь.

— Ану, що скажешь нового, Михасю? — отозвался Иваиъ Стоякъ.

Михась поглянулъ на свою сестру Мартусю и не могъ ни слова отвѣтити на вопросъ Ивана Стояка. Въ очахъ его показались слезы, и онъ сѣлъ на лаву и печалъ хлипати.

— Михасю, що съ тобою? — спросилъ старый войтъ.

— Охъ, дядьку, — сказалъ Михась съ плачемъ: — скажѣть найгоршому бродягови выкинути мене изъ вашой хаты.

— Михасю, що ты говоришь? що слупилось? — заговорилъ снова войтъ. — Отколи я тебе спозналъ, ты былъ для мене честнымъ хлопцемъ и ничого злого ты не зробилъ.

— Охъ, дядьку, я признаюсь передъ вами, що я полюбилъ вашу Марту надъ житье, но теперь все пропало, все напрасно, она вже не може быти моею, пропало все . . .

Михась утихъ. Марта стояла въ кутѣ и нагло при тыхъ словахъ Михася поблѣдла.

— Чому, Михасю? — спросилъ удивленнымъ голосомъ войть. — Тутъ нема ніякого препятствія.

— Охъ, дядьку, — отвѣтилъ Михась: — Марта есть моею сестрою. Насъ одни родичи породили.

По тыхъ словахъ Михась приступилъ до Марты, пригорнулъ ю до себе и щиро уцѣловалъ и сказалъ: «Мартусю, я братъ твой Михась, тотъ, который пропалъ передъ 17 лѣтами».

Марта почала плакати, но сама не могла сказати, чи съ радости, чи со смутку. Она Михася полюбила цѣлымъ сердцемъ не яко брата, а яко своего будущого товариша житья, и теперь открылась тайна, що они братъ и сестра. Всѣ чувства перемѣшались въ ея молоденькомъ, чистомъ сердцѣ. Она чувствовалась виновной, що зранила сердце своему брату.

— Мартусю, — отозвался по хвилѣ Михась: -— ходи сейчасъ до дѣдуся, они дуже слабы, и, здается, будутъ умирати. Они хотятъ тебе видѣти, пока жіютъ.

На тѣ слова Марта опустила хату и пошла съ Михасемъ до Якова Послушного. По дорогѣ Михась и Марта ишли такъ, якъ бы кого похоронили.

Прибыли они до дѣдуся. Старикъ поднялся в началъ съ радости плакати: «О, дѣти мои, якій я счастливый, що передъ смертью я васъ разомъ вижу. Якъ менѣ легко буде теперь умирати. Мартусю, наколи мене уже на семъ свѣтѣ не буде, то пойди съ Михасемъ на кладбище и покажи ему могилу, где спочиваютъ его отецъ и мати. А теперь прощайте, я мушу васъ покидати . . .

Михась приступилъ до дѣдуся, взялъ его на свои руки. Старикъ еще дышалъ, но словъ уже не могъ выдобыти больше изъ грудей. Пришла смерть и забрала житье старикови.

Михась и Марта горько зарыдали. Но напрасно. Старикъ уже спалъ вѣчнымъ сномъ.

На другій день похоронили старика на кладбищѣ побочъ его дѣтей. Михась на могилѣ увидѣлъ старый крестъ и прочиталъ надпись: «Тутъ спочивае Петро и Ксеня Послушны». Михась уклякпулъ и щиро молился. Слезы котились съ его очей и скропляли} могилу родичей.

— Михась, — отозвалася сестра: — встань и ходи до дому, уже мракъ упадае на землю. Глянь, уже всѣ люди опустили кладбище, только мы обыдвое остались.

Михась всталъ, обтеръ слезы платкомъ и сказалъ: «Сестричко моя, у мене нема дома. Я мушу тутъ остатись цѣлу ночь».

— O, нѣ, нѣ, Михасю, ходи со мною, -— говорила Марта. — Ты голоденъ, а у насъ есть, що ѣсти.

— Мартусю, я не голоденъ, я пойду до той хатины, где я родился, а ты иди до своего дому.

По тыхъ словахъ Михася братъ и сестра опустили кладбище. Михась пошолъ до своей родинной пустки, а Марта пошла до своего дому.

ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

На дворѣ было темно и дождливо. Съ полночи потягалъ вѣтеръ. Высокіи тополи шумѣли. Въ селѣ было тихо и пусто. Нигде никого не можно было подыбати. Но съ полночной стороны котилась по дорогѣ карета, а въ ней сидѣла женщина въ чорномъ платьѣ.

— Куда маю ѣхати? — спросилъ кучеръ.

— Ѣдь просто до начальника! — отвѣтила женщина въ чорномъ платьѣ.

Карета заѣхала передъ хату войта Ивана Стояка. Женщина вылѣзла изъ кареты и пошла въ хату.

— Витайте гостей! — сказадъ старый войтъ.

— Спасибо! — отвѣтила женщина: —- но я не прибыла въ гости, только хотѣла поспытатись, якъ иде дѣло съ Михасемъ.

— Дѣло добре, — сказалъ Иванъ Стоякъ: — Михась уже на свободѣ. Онъ ничего не виноватый. Правдивый убійца нашолся и Михася пустили на волю.

— А где онъ сейчасъ? — спросила женщина.

— Михась остался въ хатѣ нашого дѣдуся, — отвѣтила Марта.

— Бывайте здоровы, — сказала быстро женщина и выйшла изъ хаты.

— Хлопче, — звернулась она до своего кучера: — ѣдь прямо надъ попову сѣножать до той старой пустки.

Кучеръ затялъ кони, и карета быстро понеслась въ сторону хатины на поповой сѣножати.

Михась сидѣлъ въ хатинѣ глубоко задуманный. Наразъ почулъ, що двери заскрипѣли, и за хвилю передъ нимъ стояла якась женщина. Онъ поглянулъ на ея лицо и задрожалъ: То была Агнъешка.

— А якъ же ся маешь, Михасю? — спросила Агньешка.

— Не совсѣмъ добре.

— Чому не добре?

— Вотъ чому, хиба вы не знаете? Въ тюрьмѣ сидѣлъ я невинно, но правда выйшла на верхъ . . .

— О, Михасю, — перебила его Агнъешка: — коли я дозналась, що ты арестованный, я болѣла сердцемъ за тобою, и я знала, що ты не наложилъ руки на моего покойного мужа. Я постановила тебе боронити.

— Зачѣмъ вы то дѣлали? Знаете, що тымъ самымъ и вы могли попасти въ тюрьму. На насъ могло впасти подозрѣніе, що мы сполу убили вашего мужа.

— Михасю, я готова была въ тюрьму идти и разомъ съ тобою страдати.

Ей стали слезы въ очахъ, и она готова была росплакатись. Михась перевелъ разговоръ на другій предметъ.

— Мене встрѣтила заразъ велика радость и великій смутокъ.

— Якій? — спросила Агньешка.

— Чи вы тямите, когда то я вамъ говорилъ, що иду своихъ родственниковъ шукати.

— Такъ, тямлю, — отвѣтила она.

— Вотъ въ той хатинѣ я позналъ своего родного дѣдусю и свою сестру Марту, войтову дочку. Я полюбилъ ю надъ цѣле житье и думалъ просити войта о ея руку, но тутъ выйшло наверхъ, що та, которой сердце я зранилъ горячой любовью, есть моя сестра. Въ той хатинѣ я родился. А тотъ дѣдусь, которого я нынѣ похоронилъ, онъ хотѣлъ мене выховати, но коли я остался дома самъ одинъ безъ дѣдуся, мене украли цыгане. Якъ я отъ нихъ сбѣжалъ, того я не знаю, только я былъ найденъ на полѣ однимъ газдой, который мене выховалъ на здорового мужчину въ Зеленыхъ Гаяхъ.

Тутъ Михась застановить свое оповѣданье.

— Михасю, — проговорила Агньешка: — а що ты думаешь надальше съ собою робити?

— Я завтра вертаю до Зеленыхъ Гаевъ и буду просити своего прибранного отца, щобы менѣ далъ грошей на. дорогу, я пойду за море, до Канады.

— Михасю, що ты такъ говоришь? Пощо тобѣ ѣхати за море? Тобѣ было бы добре у мене . . .

— О, нѣтъ, — прервалъ ея слова Михась: — никто мене не намовитъ, щобы я остался тутъ и на дальше.

— Михасю, — просила Агньешка: — я тебе заберу съ собою до Вылавча и сдѣлаю цѣлымъ газдою на моихъ фольваркахъ.

— Даруйте менѣ то, що я вамъ откровенно говорю, що я того предложенія приняти не могу. Я своей цѣли досягъ, я отнайшолъ своихъ родственниковъ, и сейчасъ опускаю тѣ стороны.

— Охъ, якій ты холодный и недобрый, Михасю, — сказала Агньешка. Больше не могла говорити, только росплакалась и опустила хатину.

Михась остался одинъ въ своей хатинѣ и сказалъ самъ до себе : «Вотъ, якась напасть учепилась мене. Треба скоро опускати свое родинне село, щобы якой новой бѣды не надыбати».

На другій день рано Михась всталъ, собрался, замкнулъ пустку и пошоль прямо до Стояка. А въ хатѣ Стояка провадилась уже про него бесѣда.

— Вотъ видишь, стара, — отозвался первый Иванъ Стоять: — мы гадали, що возьмемо того капраля за зятя, а тутъ еще добре, що такъ легко скончилось, що выйшла тайна наверхъ, бо може быти, що бы братъ и сестра повенчались.

— Въ томъ Всевьшній помогъ и не допустилъ такого скандалу, — заявила Анна.

Наразъ двери отворились и Михась увійшолъ въ хату.

— За волка промовка, а волкъ вже въ хатѣ, — сказала Анна и, звернувшись до Михася, она попросила: «Михасю, ты голоденъ. Подойди до стола та возьми та перекуси що-нибудь».

— Спасибо, — отвѣтилъ Михась: — менѣ якось не хочется ѣсти. Но вотъ, дядьку, що бы я васъ просилъ.

— Що такого? — спросилъ Иванъ Стоякъ.

— Пустѣть со мною Марту. Я иду нынѣ до того села, где я выховался, и я хотѣлъ бы представити свою сестру моимъ прибраннымъ родичанъ.

— Добре, Михасю, пущу Марлу но що то дорога далека, то я васъ самъ завезу.

— Старый, — отозвалась Анна: — а мене лишаешь тутъ одну, якъ сироту?

— Ну, то и ты, стара, поѣдешь съ нами.

Сейчасъ Иванъ Стоякъ приладилъ возъ, запрягъ кони, розмѣстилъ всѣхъ и поѣхалъ просто до Зеленыхъ Гаевъ.

Уже солнце клонилось къ заходу, якъ Иванъ Стоякъ въѣхалъ на подворье Панька Русого. Панъка не было дома, только была въ хатѣ жена Елена и дочь Марійка.

Марійка перша почула туркотъ воза и выбѣгла изъ хаты. Тутъ побачила двое старшихъ, одну дѣвчину и Михася. До Михася приступила, схватила за шею и росцѣловала.

— Михасю, що то за люде? — спросила Марійка.

— То моя сестра Мартуся, а то ей прибранны родичи.

— Просимо въ хату! — обратилась ко всѣмъ Марійка.

Всѣ гости увійшли въ хату. Елена, попросила сѣдати. За хвилю пришолъ и Панько.

Панько, коли узрѣлъ Михася, сказалъ радостно: «А ты где тутъ взялся?»

— Даруйте менѣ то, тату, що я безъ вашого дозволу пошолъ, но зато я отпыталъ того дѣдуся, за которого вы менѣ споминали, и свою сестру Марту, ту, котору тутъ видите. А то моей сестры прибранны родичи такъ само, якъ вы мои.

Панько привиталъ радушно всѣхъ гостей. Елена приготовила гостину, и того дня до поздна забавлялись обѣ родины.

Михась почалъ просити Панька, щобы ему далъ грошей на дорогу до Канады.

— Сынку, — сказалъ Панько: — пощо тобѣ та Канада? Вотъ бери и женись оъ моею дочкою Марійкою.

Марійка, явь почула тѣ слова отъ своего отца, зарумянилась и выйшла изъ хаты.

— А якъ-же, Михасю, — подхватилъ Ивалъ Стоякъ: — женись и забудь Канаду.

Михась на тѣ слова ничего не отвѣчалъ. Значитъ, онъ былъ согласный.

— Вогь, свату, — сказалъ Иванъ Стоякъ: — коли бы такъ у васъ былъ сынь, то я охотно отдалъ бы свою Марту за него.

— А правда, що есть у мене и сынъ, хлопъ, якъ дубъ, — отвѣтилъ Панько: — тридцатка вже ему минула.

— О, коли такъ, то будемо сватами.

Тутъ двери отчинились и въ хату увійшолъ Юрко. Онъ привиталъ гостей, Михасеви подалъ руку и сказалъ: «Прости мене, если я коли тебе обидѣлъ».

— Юрцю, ты ничого менѣ злого не сдѣлалъ. Ты менѣ сказалъ «знайда», и дѣйстно я такимъ есмь. За то, що ты менѣ сказалъ «знайда», я теперь тобѣ даю свою любу сестричку за жену, а я возьму твою, чи добре?

Юрко махнулъ головою, що добре.

— Та добре, — отозвалась Елена: — що хлопцѣ готовы до женитьбы, але чи дѣвчата будутъ согласны?

— А чому-жъ бы мали бити несогласны? — замѣтилъ Панько: —-хлопы, якъ дубы.

Михась подошолъ къ Мартѣ и спросилъ: «Мартусю, правда, що ты согласна на нашого Юрця?»

На тѣ слова Марта махнула головой, що согласна.

Стары еще долго забавлялись въ хатѣ, а молодята пошли въ садъ и щебетали тамъ разомъ такъ, що съ той радости и мѣсяць былъ задоволеный.

За три недѣли было весѣлье. Михась съ Марійкою, а Юрко съ Мартою ставали подъ вѣнецъ.

Коли Михась пришолъ отъ слюбу, ему донесли, що въ Вылавчу властителька фольварку утопилась въ рѣцѣ Серетѣ и лишила письмо, въ которомъ писала: «Не зосталъ моимь тотъ, которого я полюбила, то не треба мене больше на семь свѣтѣ».

Михась на ту вѣсть чогось якъ бы задрожалъ. Онъ зналъ, що никого она не любила, только его. «Но вже за поздно. Она не мала моею быти, а я маю ту за жену, съ которою я выросъ». Среди весѣльной забавы скоро тѣ мысли стратились съ головы Михася.

Михась сталь газдою на цѣле село. Его звали не инакше, а только «Знайда».

najdaend

[BACK]